[indent]Натаниэль из Веденбрука как это бывало и прежде, ехал на своём гнедом жеребце, размышляя о смысле жизни. Он мог бы делать это тихо, рассказывая самому себе о грудастых девицах столицы, одна из которых всенепременно однажды станет его женой, но по какой-то неизвестной причине, Леанвэн вынуждена была стать слушателем его ворчания. А ворчал наёмник из-за того, что приглянувшаяся ему в Экхарде подавальщица эля, оказалась замужней дамой и теперь под глазом мужчины красовался постепенно светлеющий фингал. Леа даже не стала помогать, она считала, что Натаниэль полностью это заслужил. «Так тебе и надо, пройдоха!» — сказала она ему тогда, допивая остатки эля в кружке.

[indent]С того момента прошло четыре дня. Они ехали не спеша на двух лошадях. В кое-то веке, эльфийка решила, что может позволить себе смирную кобылу. Выбирать лошадь помогал Натаниэль. Наёмник настаивал на хорошей гнедой кобыле шестилетке, но Айрилет давно не сидела верхом и не видела смысла в приобретении резвого «попутчика», только по этой причине, скрипя зубами, Натан посоветовал присмотреться к гнедой в яблоках пятнадцатилетней кобыле. Продавал её фермер, сказал, что не подходит для работ в полях, а его сын погиб в последней войне против северян и теперь кобылу некуда пристроить. Он ещё страшно ругался, что эта дура выжила, а сын нет.

[indent]«Тьфу на эту бестолочь. А знаете как он её назвал??? Подкрадуля! Немыслимо!» — всплыли воспоминания в голове Леанвэн. А ведь та самая «Подкрадуля» спокойно выполняла любые команды и всем своим видом давала понять, что её абсолютно не интересуют разговоры о ней, главное, чтобы вовремя кормили. И то, за всё то время, что они ехали, кобылка умудрялась держать темп даже тогда, когда ретивый конь Натаниэля по кличке «Шустрый», умудрялся запыхаться на прямом пробеге.

[indent]— Ты ворчишь, как старая бабка, — улыбнулась эльфийка, толкнув Натаниэля в бок локтём, когда они поравнялись, — будешь продолжать в том же духе, от тебя все девицы разбегуться!

[indent]— О, милая Леа, они просто не знают от чего отказываются! — выплюнув тростинку, ответил ей с не менее обворожительной улыбкой мужчина, — Между прочим, ты-то меня терпишь как-то, может тебе стать моей женой?

[indent]Леанвэн закатила глаза, едва не фыркнув.

[indent]— Светлый твой лик, Талион, — она театрально вознесла руки к стремительно темнеющему небу, — избавь меня от этой участи, — и опустила, повернув голову в сторону наёмника, — ты не в моём вкусе, друг, я предпочитаю более ответственных и серьёзных мужчин, — на её лице играла лёгкая ухмылка, а левая бровь была игриво приподнята.

[indent]Натаниэль схватился за сердце.

[indent]— Ах, Леанвэн, серпом по яйцам, кинжалом в сердце.

[indent]Они взглянули друг на друга и залились хохотом. В их отношениях — это нормальная ситуация. Натаниэль, несмотря на ворчливость старой бабки, слыл тем ещё сердцеедом и любителем острых ощущений. Он пытался подкатывать к ней ещё в Рейнфорде, но Каэлас, главарь банды, с которой в ту пору работала Айрилет, строго настрого запретил любые подобные отношения внутри своей группы наёмников. Но даже при запрете, Натан не мог отказать себе во флирте с молоденькой эльфийкой. Ответ Леанвэн с тех пор не изменился. Натаниэль хороший друг, они могут сколь угодно шутить, он может сколь угодно ворчать и пытаться подбивать клинья, но ответ эльфийки неизменен и она непреклонна. Но даже несмотря на личные предпочтения, она знала, что подобная связь — это клетка, из которой уже не будет выхода. Меньше всего она желала сказать «да», а спустя годы покинуть семью, оставив мужа и детей. Леанвэн ещё не готова к подобному развитию событий. Мир манит своей изменчивостью, а любопытство гонит её вперёд. Ещё столько историй не сказано и сколько песен не спето!

[indent]Но если отбросить романтический флёр, то… Леанвэн Валлатар не могла позволить себе иное. После того, как их осталось четверо — она, Каэлас, Натаниэль и Оуэн, её непричастность к борьбе осталась в прошлом. Культ Верениса забрал её друзей и товарищей, он унёс жизни невинных женщин и детей, их мужей, стариков, мирно доживающих свой век в ветхой деревушке. Всего одна ночь, которая разделила жизнь на до и после. Мариан погибла одной из первых — их следопыт, глаза и уши, она так любила своих собак, что буквально обезумела от горя, когда увидела их перерезанные глотки. Иронично, что свою смерть она нашла в их клыках, сомкнутых на её шее. Фред-эдолианец, человек с большим сердцем, он столько раз спасал их задницы и продумывал планы захвата лагерей и их обороны, что имя его стало нарицательным в их кругах. Он погиб в своей же ловушке, которую культ обернул против него самого. Шон был совсем юным, Каэлас подобрал его в Штормовых горах, когда тому было не больше шестнадцати. С тех пор он всегда путешествовал с ними. Ловкости его рук могли позавидовать циркачи и фокусники! Он погиб на импровизированном алтаре в центре деревни. Горькие воспоминания нахлынули также внезапно, как леденящий душу гнев. Леанвэн не боец. Даже её белое пламя не такое, как у паладинов, она способна исцелять раны, но не сражаться. И потому, когда она появилась в храме Болдуина и спросила с кем она может переговорить о работе, жрецы не сразу поняли, кто она такая и зачем пришла.

[indent]«Айрилет Маллен’бар… Ваш путь до нас был долог» — всё, что ей тогда сказали. От неё требовалось немного — собирать информацию и передавать её назначенному ей надсмотрщику. Их знакомство не было приятным, кажется, она даже слышала крики и ругань о навязанной «певичке». Хах! Знал бы он, что когда-то эти пальцы прожгли насквозь глаза каолтарскому налётчику. Посмотрела бы она на него после этих слов!

[indent]— Ты снова вспоминала их? — вклинился в её размышления Натаниэль.

[indent]Леанвэн кивнула, чуть натянув поводья, чтобы замедлить шаг.

[indent]— Да, мне их не хватает, — призналась эльфийка. Со временем она научилась говорить полуправду. Действительно, по Мариан, Фреду и Шону она скучала, их смерти заставили её пересмотреть своё нежелание работать на церковь Талиона. Она наивно полагала, что всё это останется в прошлом, что она сама себе хозяйка и будет делать только то, что сочтёт нужным, но та ночь… — долго ещё до Линдерли?

[indent]— Мы не поедем в Линдерли, — ответил Натаниэль, — мы срежем путь через Роанор Пайнс, оттуда ведёт прямая дорога через Ивовый мост в Ривершейд, если поедем вдоль реки, то выедем прямиком на дорогу через Пашни, а там до Веденбрука рукой подать, — объяснил наёмник, проведя пятернёй по коротко стриженным волосам пшеничного оттенка, — если хочешь, можем сделать крюк и заехать с Исбридский монастырь, местные могут предоставить нам еду и кров на ночь.

[indent]— Как-нибудь в другой раз, — отрицательно качнула головой Леанвэн, — быть может, на обратном пути?

[indent]Натаниэль кивнул, а Леанвэн отвела взгляд. Улыбка с её лица пропала. Её попросили как можно скорее проверить форты Эшфордской стены. Логичнее было бы начать с форта Вейлен или с Алнор Холд, последний даже предпочтительнее, но это будет странно, если их с Натаниэлем пути разойдутся у Пашен, а она поедет дальше одна до Сторожевого привала. В конце концов, юг этого королевства ей не был знаком и даже при наличии карты, легко заплутать в регионе, где много троп и рек. Перепутать нужную дорогу с другой — раз плюнуть. По этой причине, она поддержала Натаниэля в его желании навестить старшую сестру и её семью, привезти племянникам сувениры и помочь по хозяйству. Леанвэн рассчитывала, что ей хватит времени, чтобы обойти все три форта, вернуться в Веденбрук и оттуда с Натаниэлем вновь держать путь к столице.

[indent]— Стой, — наёмник резко остановился и схватил поводья лошади Леи, заставляя остановиться и её кобылу, — слышишь?

[indent]Эльфийка взглянула на спутника исподлобья, но прислушалась.

[indent]— Как-то тихо, не находишь? — вопрос был риторическим, но Натаниэль кивнул.
[indent]— Именно, держись ближе.

[indent]Они пришпорили лошадей и направились дальше по тропе, на которой прослеживались следы колёс от небольшого экипажа. Оба всадника миновали две высокие и тощие сосны, устремившиеся навстречу друг другу, будто их нарочно покосили, чтобы те образовали проход. Было прохладно, особенно в наступивших сумерках, а потому Леанвэн закуталась поплотнее в тёмный дорожный плащ. Её рыжая коса слегка подпрыгивала и ударяла по груди, скрытой за льняной рубахой и тёплым меховым жилетом из шкуры варга поверх кожаного корсета. Чем дальше они отъезжали от импровизированных «врат», тем тише становилось. Любые звуки будто растворялись в воздухе, оставляя лишь шум собственного дыхания и размеренный ритм биения сердца.

[indent]Через несколько минут они выехали к поселению, о котором говорил Натаниэль, но буквально сразу же наткнулись на карету и тех, кто из неё вышел.

[indent]— Добрый вечер, путники, проезжать будем?

[indent]Вопрос Натаниэля показался ей грубоватым, тем не менее, она была с ним согласна — экипаж перекрыл дорогу и на лошадях никак не объехать. Дорога предназначалась для одного экипажа и всадникам предлагалось ехать бок о бок, но вот объехать — нет, по обеим сторонам дороги росли густые заросли, большая их часть была ещё в снегу, а края дороги завалены невысокими сугробами.

Отредактировано Айрилет Маллен’бар (2026-03-12 22:02:48)

Вилле остановился на пороге, будто наткнулся на невидимую стену. Нога застыла в воздухе, не решаясь сделать шаг - словно сама эта дверь была чертой, за которой привычный мир переставал существовать, уступая место чему-то неправильному, чужому. Воздух здесь был другим - не тем, что остался снаружи, с его ночной свежестью и запахом сырой земли. Воздух здесь был неправильный. Тяжелый. Вдохнуть - и во рту остается мерзкий, пепельный привкус.
Секунда. Другая.
Он просто стоял и смотрел, переводя дыхание. Грудь ходила ходуном не столько от быстрой ходьбы, сколько от того странного, давящего чувства, которое скручивало внутренности все туже с каждым мгновением.
Взгляд скользнул по залу - цепко, по-звериному быстро, выхватывая детали. Вот кружки на столе, еще не допитые - на дне одной темнела густая, не успевшая осесть гуща. Вот объедки, еще не успевшие засохнуть. Вот обглоданные кости, брошенные прямо на доски, рядом с ними - ломоть хлеба, надкусанный и брошенный, с отпечатками зубов.
В камине догорал огонь. Угли еще дышали - тусклое, рыжее зарево лениво пульсировало, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени.
На стуле сиротливо лежала лютня, прислоненная к спинке так, будто ее только что бросили. Струны еще поблескивали в отблесках огня, натянутые, готовые звучать, но тишина вокруг была такой плотной, что казалось - даже самый громкий аккорд не сможет ее разорвать.
Жилое место. Здесь должны были быть люди.
Шум, ругань, смех.
А вместо этого - пусто.
А вместо этого стояла тишина.
И она давила.
Слишком сильно.
Как будто уши заложило - только не изнутри, а снаружи.
Вилле почувствовал, как волоски на загривке встают дыбом. Он все же опустил ногу и сделал шаг. Половица под сапогом скрипнула - в обычной таверне потерялся бы в общем шуме, не замеченный никем. Но здесь, в этой мертвой тишине, он показался ему оглушительным, неестественно громким.
По спине пробежал холодок. Он был отчетливым, почти осязаемым - вдоль позвоночника, от затылка до поясницы. Вилле нахмурился, чувствуя, как между лопаток словно впилась острая игла - предчувствие опасности, то самое, которое его еще ни разу не обманывало, ни в стычках с разбойниками на лесных дорогах, ни в тесных улочках портовых городов, где смерть могла прийти из любого переулка.
- Не нравится мне это, - проговорил он вполголоса.
Слова были больше для себя, чем для Фэйтне, стоявшей за спиной, но их тихий звук хоть немного разогнал эту давящую, гнетущую пустоту.
Пальцы сами нашли рукоять баселарда. Это простое касание - холодная сталь под ладонью, шершавая кожа обмотки, привычный вес, оттягивающий пояс - немного успокоило.
Вилле двинулся внутрь первым. Он обходил столы по широкой дуге - не задевая ничего, слишком аккуратно для человека его габаритов. Сапоги ступали бесшумно, хотя доски под ногами были старыми, рассохшимися, но он словно знал, куда наступить, чтобы не выдать себя лишним звуком - навык, выработанный годами, когда тишина была дороже золота.
У ближайшего стола он замер. На досках лежало мясо. Сырое. Большой кусок, еще не успевший заветриться - края влажные, розоватые, жир поблескивает в свете угасающего камина.
Вилле медленно протянул руку. Кончики пальцев коснулись мякоти и в тот же миг отдернул руку, будто обжегся.
- Теплое, - выдохнул он. – Будто только срезали с туши.
Голос потерял всякую окраску - стал ровным, пустым, без привычной насмешки, без того снисходительного тона, которым он обычно отмахивался от тревог.
Вилле отступил от стола на шаг. Снова обвел зал взглядом, но теперь смотрел иначе - не как на место, которое должно быть живым, а как на след.
Шаг к стойке. Он наклонился, заглянул за нее резко, рывком - так, будто ожидал, что кто-то притаился там, внизу, сжимая в руке нож.
Пусто.
Только брошенная тряпка, впитавшая в себя пролитое пиво, и перевернутый кувшин, из которого все еще тянулась тонкая, прозрачная струйка, собираясь на полу маленькой лужицей.
Вилле выпрямился. В груди разрасталась тяжесть - не страх, нет. Страх он знал, умел с ним договариваться, умел загонять его в самые дальние углы сознания, где он не мешает действовать. Это было другое. Ощущение, как все тело становится одним сплошным напряженным комком мышц.
- Эй! - крикнул он вдруг. Голос прокатился по залу грубо, с вызовом. - Есть кто?!
Слова разрезали тишину, ударили в стены, заметались под потолком… и пропали.
Без эха. Без отзвука. Без шороха в ответ.
Тишина сомкнулась вокруг них снова - плотная, вязкая, глухая. Это было хуже любого ответа. Хуже, чем если бы из темноты донесся шорох, или приглушенный вскрик, или даже тяжелый, злой окрик.
Вилле замолчал сам. Медленно, очень медленно повернул голову к двери в глубине зала - той, что вела дальше, в недра здания, на кухню или в жилые комнаты.
Он стоял так несколько мгновений, потом выдохнул сквозь зубы, долго, шумно.
- Фэйт…
В голосе прорезалась та самая жесткая нотка, которая появлялась у него всегда, когда внутри все сжималось от неприятного, колючего предчувствия беды. Не приказ - предупреждение.
- Не отходи далеко. Слышишь?
А потом шагнул к внутренней двери - и на мгновение замер, склонив голову, превратившись в слух и толкнул дверь.
Она не поддалась с первого раза - словно кто-то по ту сторону держал ее за ручку, не желая впускать непрошеных гостей. Он навалился плечом, надавил всем весом, чувствуя, как дерево сопротивляется, как скрипят старые петли, не желая расставаться с привычным положением.
Дверь протяжно скрипнула и створка нехотя, со скрежетом подалась, открывая проход.
Изнутри пахнуло жаром, плотным, осязаемым, он ударил в лицо, обволок кожу, полез под одежду. Воздух стоял тяжелый, насыщенный запахами горелого жира, пряных трав, пережаренного лука - и еще чего-то приторно-сладкого, что застревало в горле, не давая сделать полноценный вдох.
Кухня встретила их тем же безмолвием, что и зал. Только здесь тишина казалась еще плотнее, еще осязаемее. Здесь не было широкого пространства, где звук мог бы раствориться, - низкий потолок, тесные стены, заставленные утварью, давили, сжимали пространство, превращая его в ловушку.
В глубине, в массивной каменной печи, еще дышали угли. Тусклое, рыжее зарево лениво пульсировало - вдох, выдох, вдох, выдох - отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени.
Вилле шагнул внутрь и застыл. Жар обволок лицо, полез под одежду, заставил кожу гореть после прохлады общего зала. В горле мгновенно пересохло - язык прилип к небу, во рту появился тот противный, металлический привкус, который бывает перед чем-то очень плохим.
Взгляд скользнул по столам, цепляясь за каждую деталь - вот разделанный кусок мяса, края которого уже начали темнеть, заветриваться, покрываться тонкой, сероватой пленкой. Вот нож, все еще торчащий из разделочной доски - будто тот, кто его бросил, собирался вернуться с минуты на минуту. Вот перевернутая миска, из которой на столешницу вылилось что-то густое, бурого цвета, и эта лужа уже начала подсыхать, стягиваясь по краям неаппетитной коркой.
Запахи здесь смешались в тошнотворный коктейль. Сырое мясо, которое уже начинало терять свежесть. Пережаренный жир. Кислое молоко. Пряности, которые уже не пахли аппетитно, а лишь раздражали ноздри своей навязчивостью.
Вилле опустил взгляд на пол. Следы. Грязные, неровные, словно люди здесь не ходили, а бежали, скользили, падали и поднимались снова. Несколько пар - большие и поменьше, с четкими отпечатками подошв и там, где грязь размазана сплошным пятном. Они пересекались, путались, налезали друг на друга… Они шли от столов к печи. От печи к двери. От двери обратно к столам.
И обрывались.
Прямо посреди кухни.
Ни к выходу во двор, где можно было бы выбежать, спасаясь от неизвестной угрозы. Ни к лестнице на второй этаж, где можно было бы спрятаться, затаиться. Ни к печи, где можно было бы укрыться за массивной каменной кладкой.
Просто - заканчивались.
Будто те, кто их оставил, растворились в воздухе, не сделав больше ни шагу. Будто их просто… не стало. В одно мгновение. Без борьбы.
Вилле медленно выдохнул сквозь стиснутые зубы.
- Да вы издеваетесь… - проворчал он себе под нос.
Он присел на корточки, провел пальцами по краю одного из следов. Грязь была влажной, податливой - еще не успела высохнуть до конца.
Вилле выпрямился и взгляд метнулся к задней двери. Узкой, неказистой, ведущей, должно быть, во двор. Он подошел к ней, чувствуя, как половицы едва заметно прогибаются под тяжестью его тела. Носок сапога толкнул дверь - та распахнулась с глухим стуком, ударившись о внешнюю стену.
Снаружи - ночь.
И туман.
Тот самый, что обволакивал таверну снаружи, сейчас стоял плотной, молочной стеной. Ни звука. Ни ветра. Ни собачьего лая где-нибудь вдалеке. Ни даже привычного ночного шороха - насекомых, мышей, сов, что всегда есть в деревне.
Только тишина. Вязкая, всепоглощающая.
Вилле уже собирался захлопнуть дверь - нечего там смотреть, нечего искать, там только туман и ночь, которые ничего не скажут, - как взгляд зацепился за маленький предмет, лежащий на пороге, прямо на грязных досках, у самого косяка.
Вилле замер. Потом шагнул ближе.
Тряпичный мешок.
Грязный, с потертыми краями и кривой строчкой шва, кое-как наложенного грубыми нитками. До боли знакомый. Тот самый, который Тони всегда носил с собой, приторочив к поясу. Тот самый, в котором он держал свои нехитрые пожитки - запасную рубаху, сушеные травы, о которых вечно говорил, что они от всех болезней, да маленький ножик с костяной рукояткой, подаренный ему на прошлый день рождения.
Вилле наклонился и поднял его, пальцы сжались на ткани слишком сильно - костяшки побелели, мышцы вздулись тугими жгутами. Внутри ничего не шуршало, не звенело, не отзывалось привычным весом. Ни трав. Ни рубахи. Ни ножа. Ничего.
- Фэйт… - имя прозвучало как предупреждение и приказ одновременно. - Нам нужно…
Он запнулся. Глянул на мешок в своей руке. На долю секунды в голове промелькнуло: а если бы на ее месте был Валло? Они бы не ушли. Они бы остались. Они бы пытались понять, что тут произошло, найти Тони, найти остальных, найти хоть кого-то.
Но Фэйт - не Валло.
Вилле перевел взгляд на девушку - он не имеет права подвергать ее опасности, какую бы цену ни пришлось заплатить за это решение.
- Мы не должны оставаться здесь.
Голос его был твердым, хотя внутри все сжималось от мысли, что где-то, возможно, совсем рядом, Тони ждет, что они придут. Ждет, что его найдут. Ждет, что не бросят.
- Не знаю, что тут произошло, но лучше нам поскорее убраться отсюда и заночевать за пределами деревни.
Он сунул мешок за пояс, рядом с баселардом, потом положил руку на плечо Фэйт - не грубо, но крепко и подтолкнул в выходу из зала.
- Идем, - сказал он тихо.