[indent]Мысли тягучие, вязкие, как мед, только вовсе не сладкие, липкими подтеками медленно сползали по стенкам черепа. Силы и желание думать их как следует уже давно иссякли, но ничего другого не оставалось. В этой проклятой комнате вместе с Трил были только кровать и тарелка со вчерашним нетронутым ужином. Есть не хотелось совсем, хотя по животу давно лупила тупая боль. Одна только мысль о трапезе во рту, вызывала желание ее тут же выплюнуть вместе с органами. И она не ела.
[indent]Пройдет еще пара дней, прежде чем пленницу заставят набить глотку насильно. А пока этого не произошло, Сем по сотому кругу рассматривала тарелку. Если она поест, ее сразу отберут. А так можно на нее еще поглядеть.
То была простая деревянная посудина. По совместительству ее лучший и единственный друг. В темноте тарелку было почти не разглядеть, но Семетрил и так наизусть знала каждую ее зазубринку и прожилку. «Кто же сделал тебя, тарелочка? Чьи руки тебя вырезали? Наверное, какого-нибудь мастера-ремесленника. Чем они вас там режут? Поди, специальными ножичками», - - с затяжными паузами говорила про себя девушка. Пробиваясь сквозь густой туман в голове, она попыталась представить, какой это должен был быть ножик, и как он кусочек за кусочком обтесывает заготовку: раз, два, раз, два, раз…

[indent]Похоже, что Трил даже смогла провалиться в жалкое подобие сна, пока представляла скользящий по дереву инструмент. Ведь когда она снова разлепила веки, сквозь небольшие щели в плотно заколоченных ставнях стал пробиваться свет. Утро.
[indent]Тарелочка все на том же месте. И эта мерзкая кровать тоже никуда не делась. Девушке не было разрешено на ней оказываться в одиночестве, но «муж» мог быть спокоен: она бы никогда и не подумала на нее взбираться, хотя длины цепи на это бы хватило вполне. Сидеть на полу рядом было куда приятнее, чем там.
[indent]Иногда Трил ругалась с кроватью. Им явно было, что обсудить, но мебель до сих пор так и не соизволила ответить. А ведь девушка была уже не прочь услышать еще один голос в своей голове, кроме того, что когда-то принадлежал Семетрил Сомерсет. Она с детства не любила пустые длинные разговоры, но сейчас они представлялись ей благостным журчанием ручья в высохшей пустыне. Узнать бы хоть что-нибудь о мире снаружи, если он там еще не умер окончательно, как того добивались культисты.
[indent]Заняться здесь было совершенно нечем. Ей не давали ни подшивать одежду, ни вязать, ни вышивать. Ведь любой предмет в руках пленницы - потенциальное орудие убийства или самоубийства. Кроме того, рукоделие становится невыполнимой задачей, когда одна рука гнется под весом кандалов, а вторая просто бессильно болтается и не хочет слушаться хозяйку. Хотя какая из нее хозяйка? Вопрос законно владения этим бренным телом, кажется, был решен вовсе не в ее пользу.

[indent]Он не приходил, похоже, уже месяц с тех пор, как наказал Трил. Время тут тянулось как-то по особенному, и в нем было сложно не потеряться.
[indent]Раньше он часто выводил ее смотреть на детей, даже позволял с ними играть. Не из милосердия, нет. Ему нравилось наблюдать, с какой тоской она на них смотрит, зная, что дальше ждет этих сирот. Но как только боль ее притупилась, померкла, это перестало быть интересным, и выходы миссис Грейвз к детям стали редким событием.
[indent]Воспитанники приюта считали ее странной и даже побаивались. Потому что она никогда не находила слов, чтобы заговорить с ними, даже если бы ей было разрешено раскрывать рот. Так что девушка лишь молчала и иногда натужно улыбалась мелюзге. Они, наверное, думали, что девушка и вовсе немая. Так даже лучше. А иначе перед концом они бы могли задаться вопросом, почему же, если тетя Сем могла, ничего им не сказала, никак не предупредила. Еще одним предателем на их коротком пути ей быть не хотелось. В их глазах, по крайней мере.

[indent]Месяц назад он снова вывел ее поглядеть на детей и был при этом необычайно воодушевлен. С какой гордостью он показал ей новенького белобрысого щуплого мальчишку! С каким удовольствием протяжно произносил его новое имя: «Лу-кас». Трил все эти чудовищные два года пыталась забыть, как оно звучит. А муж все радостно его повторял и подмечал, до чего же они похожи.
[indent]Сем покорно кивала на все, что он говорил, и поднимала глаза на мальчика, когда просили, но за всю встречу так и не изменилась в лице. На нем застыла безжизненная маска глухого безразличия.
И это ужасно взбесило Грейвза.
[indent]В комнате он дал супруге понять, как она неблагодарна, как должна была обрадоваться подарку. Какая она бесполезная, ничтожная и мерзкая. Как не заслуживает ни единой крошки хлеба, что он ей выделяет. Он все кричал, и кричал, колотил ее, что было силы. А после ушел, так и не узнав, что впервые за долгое время конопатую щеку девушки окропила одинокая, крошечная слезинка.

[indent]С того дня в угасшей душе Трил, кажется, что-то зашевелилось. Она не знала, так ли действительно был похож этот мальчик на брата, или это Грейвз заставил ее так подумать. Но имя Лукас еще долго не выходило из ее головы, став то ли ее новой молитвой, то ли гимном, что громким гулом раздавался в ее голове. Последние силы стали уходить на тревожные, смелые мысли о побеге. Словно она не передумала их все по кругу уже тысячи раз в этих стенах. И это было худшее, что он мог сделать. Снова поселить в ней тлеть эту жалкую, пустую надежду. Как будто сам факт пребывания здесь этого несчастного мальчика мог что-то изменить.

[indent]Тогда она вновь стала представлять это Талионом покинутое место в огне. Чтобы каждая балка под сводом с треском рухнула, чтобы обломками завалило поганые подвалы, чтобы полыхало выродково ложе, и чтобы сам он, прикованный этими кандалами, молил о пощаде, пока ошметки кожи бы плавились и слезали с его рыла. Но эти картины Сем воображала себе уже не раз прежде, и к тому моменту они уже не вызывали в ней былого торжества или удовольствия, и, становясь тусклыми, просто расплывались. Пожар? Да она и свечку зажечь была не способна.
Грейвз ведь был столь щедр на подарки, что в честь “помолвки” надел на ее тоненькую ручонку чудесный браслет. Искусный мастер, что создал украшение, будь он трижды проклят, изваял из металла настоящее сокровище, олицетворявшее верную, вечную и искреннюю любовь! На тонком браслете с горькой иронией красовалось сердце с замочной скважиной внутри, к которой подходил лишь один ключик. Грейвз носил его на груди и никогда не снимал. Кто бы мог подумать, что изготовлен сей подарок был не из серебра, а из сильверита. И символизировал лишь контроль во всех его смыслах и проявлениях.

[indent]В это утро, спустя месяц после встречи с маленьким лже-Лукасом, все глупые фантазии Трил окончательно выцвели, а свободолюбивые мысли проглотили языки и больше не показывались. Буря улеглась, и штилем опустилось на плечи девушки тупое бессилие. Такое родное, теплое, как тяжелое одеяло, коим ее накрывали нянюшки в детстве. Прошлым вечером Сем про себя отметила, что даже подслушанный разговор о скором принесении белобрысого мальчика в жертву не всколыхнул в ней ничего. Озеро ее чувств было недвижимо и наглухо затянулось тиной, как и подобает стоячей воде, в которой неоткуда взяться свежему притоку.

[indent]Сем сидела в уже привычной позе, распластавшись по полу, как кучка тряпья. И снова думала о тарелке. Или не о ней? Уже не важно.
[indent]Ведь ее забвение нарушил скрежет ключа в замочной скважине. Прежде это заставило бы ее встрепенуться, хотя бы вздрогнуть. Но сегодня Сомерсет вообще не собиралась шевелиться без надобности. Она лишь медленно перевела на него туманный взор, что тут же проскользнул обратно к тарелке, и просто стала считать про себя, пока он что-то кричал.
[indent]Пять, шесть, семь… Какой смысл пытаться ему угодить, если он в любом случае не будет доволен и не сжалится? Здесь никогда не было правильного ответа или действия для нее. Шевелишься - проявляешь своеволие, не шевелишься - ты труп поганого червя, или что он там еще придумает.
[indent]Двадцать девять, тридцать, тридцать один… И звонкая, тяжелая пощечина заставила мир перевернуться.
Она редко досчитывала до тридцати. В этот раз, видимо, ему понадобилось больше ругательств, чем обычно.
«Захотелось поболтать, старый?» - подумала она, когда он, выплевывая что-то неразборчивое, схватил ее за горло и стал трясти перед лицом девушки только что принесенным платьем. По ощущениям оно было сшито из старой мешковины. Такое оно было грубое и отвратительное, когда скребло ей по щеке.
[indent]Сквозь брызги слюны и истерическое визжание Юстеса Трил таки уловила общий посыл: сегодня их всех выведут в город, на рынок. Пора было закупить ткани, игрушки и показать народу сплоченность обитателей приюта.
Грейвз неотрывно смотрел, как она откашливается, а затем натягивает на себя платье поверх изношенного исподнего, и оскорблял девушку за медлительность.
«И что ты сделаешь? Убьешь меня?» - мысленно отвечала Трил, облачаясь в костюм примерной молодой жены владельца приюта. Наверняка, он догадывался, что угрожать ей этим уже было бесполезно. Ведь это был бы единственный настоящий подарок, что он мог ей преподнести.
[indent]Грейвз швырнул пленнице кусок серой материи, чтобы она подвязала свои поредевшие сопли на голове, и отметил, как же она воняет. Но времени на мытье не было. Похоже, он изначально не собирался брать “Саманту” с собой, вспомнив о ней только в последний момент.
[indent]Юстес выволок жену под руку на улицу, объяснив стайке детей, щебетавшей вокруг, что миссис Грейвз очень больна, поэтому не сможет с ними играть.
[indent]Сем подумала, что недугом поражен здесь только он, и то, засевшем глубоко в его лысеющей башке. Она полагала, что он по обыкновению потащит ее до рынка самолично, но на удивление, он решил передать ее Дороти.
[indent]Крепко сжимая плечи Семетрил, Юстес отвел ее к самой старшей девочке, по пути прошипев на ухо благоверной, что убьет мелкую, если Трил что-нибудь выкинет. Сомерсет удивилась, что он решил, будто она до сих пор намерена сбежать. Это ей несколько польстило.
[indent]Приютские двинулись к телеге, и Дороти, держа ладонь Сем в одной руке, а корзинку для игрушек в другой, проследовала за всеми. Трил волочилась рядом с ней, и со стороны выглядели они почти как сестры-погодки: одинаково тощие и схожего роста, хотя одной едва исполнилось четырнадцать, а второй в этом году должно было стукнуть двадцать два. Наверное, двадцать два. Семетрил не была в этом до конца уверена.

[indent]Приют находился на окраине, почти у самого леса, потому Юстес, дети и Сем успели порядком растрястись в телеге, пока добирались до рынка. Трил совершенно случайно бросила взгляд на ручонки Дороти, когда старая развалина в очередной раз сильно подпрыгнула на кочке. Рукав девичьего платьица тоже дернулся, обнажив свежие синяки на запястьях.
[indent]И, к сожалению, Сомерсет понимала, что это значит. Теперь было ясно, почему сегодня миссис Грейвз получила только один удар по лицу, вместо привычной серии, и почему он не навещал ее весь месяц. Похоже, что дни Трил в приюте скоро должны были быть сочтены, но порадоваться этому не вышло. Ведь Дороти не была готова занять ее место, как и кто угодно на этом проклятом свете.
Но одна свежая мысль все же прокралась в сгнившие напрочь мозги молодой миссис Грейвз. Попытаться “выкинуть” что-нибудь она все же могла. Если ее догадки были верны, Юстес слукавил. Он не убьет из-за нее Дороти, точно не сейчас. Вот только что предпринять?

[indent]Трил прикрыла глаза на мгновение, пытаясь привыкнуть к многообразию звуков и запахов, коим встретила их рыночная площадь. Она не ожидала, что все это вот так сразу на нее навалится. Даже солнце предательски слепило в этот необычайно ясный день. Дороти потянула миссис Грейвз за руку, призывая скорее выйти из телеги, видимо, заметив свирепеющий взгляд хозяина приюта. Сем попыталась встать, но конечности слушались плохо, а в глазах потемнело. Она стараниями Дороти вывалилась из транспорта, и Грейвз приказал всем построиться парами. Юстес повел их в сторону лавок с дешевыми тканями. Дети быстро нарушили порядок и стали смешиваться в одну беспрестанно шевелящуюся кучку. Зря он не взял с собой кого-нибудь из слуг, чтобы приглядывать за малышней. Ему приходилось то и дело отвлекаться на них и делать замечания. Что ж, самоуверенность была его чересчур яркой и не самой полезной чертой.
[indent]В заботах он, кажется, совсем не обращал внимания на Трил, и она смогла наконец как следует осмотреться. Глаза постепенно вспоминали, что такое свет, и вскоре девушка начала различать очертания самых разных прилавков. Посуда, какие-то снадобья, кожаные сумки соседствовали с рыбой и пряностями, и все это сливалось в одно пестрое панно. Слева от тканей, у лотка с зеленью какая-то женщина громко кричала на торговца, чем ненадолго привлекла внимание Сем. Трил попыталась понять, что так разозлило женщину, но ей очень быстро надоела эта сцена, и она отвела взгляд. Правда, крики разъяренной покупательницы, смешиваясь с бренчанием лютни, продолжали доноситься все то время, что Грейвз провел у лавки с тканями.
[indent]Девушка обратила свой взор чуть дальше, и на глаза ей попалась фигура широкоплечего воина у оружейной лавки. Его простые темные одежды, может, и не могли привлечь внимания, но коса из светлых волос на затылке выделялась даже среди толпы разношерстных горожан. К тому же, человек этот был выше многих здесь и имел заостренные уши.
[indent]Подробнее рассмотреть его не получилось, владелец приюта приказал двигаться дальше. Он решил самостоятельно тащить пару отрезов шершавого сукна, подхватил их под руку и проследовал вперед, периодически останавливаясь, чтобы поприветствовать старых знакомцев. Давним приятелем Юстеса, судя по всему, оказался и мастер по дереву, у которого они остановились купить игрушки для воспитанников.
После недолгой беседы о делах торговец стал предлагать Грейвзу свои товары, и тот, подозвав Дороти с корзиной, наказал складывать в нее все, на что укажут дети.
[indent]Сем помогала девочке сложить игрушки, и вот в кучку начали складываться причудливые солдатики, зайцы и медведи. Последним стал странный олень со сломанным рогом, которого Юстес водрузил на вершину самостоятельно. Трил показалось странным решением брать поломанную вещь, и она присмотрелась к игрушке, когда “муж” отвернулся. Однорогий лежал боком, и на копытце оленя девушка смогла разглядеть потрескавшийся шар. Да чтоб его уже доломал кто-нибудь.

[indent]Грейвз скомандовал идти, и они двинулись дальше, мимо того злосчастного лотка с зеленью, который был нещадно обруган шумной женщиной. Видимо, он о чем-то хорошенько задумался, потому что оказался далеко впереди, пока Дороти и Сем вместе уныло тащили корзину позади всех.
[indent]Дети тоже радостно унеслись куда-то, пробежав по рынку, как стихийное бедствие, едва не столкнувшись с тем самым господином у оружейной лавки. Трил заметила, что это вовсе не разозлило светловолосого, в отличие от многих других людей, что трясли кулаками и были крайне возмущены поведением молодняка. Он просто наблюдал за ними и, как показалось девушке, как-то по-доброму проводил их взглядом. На его одежде не было никаких знаков отличия, а значит, и связей с инквизицией. Зато у него был меч.
[indent]Трил и ее сопровождающая поровнялись с мужчиной, как вдруг Сем запнулась на ровном месте и повалилась наземь прямо перед воином. Дороти не сразу поймала корзину, ведь сама едва удержалась на ногах. Несколько игрушек плюхнулось в дорожную грязь.
[indent]Женщины вокруг заохали и по толпе пробежался встревоженный ропот. Дороти принялась поднимать игрушки, испуганно пытаясь высмотреть Грейвза.
[indent]Сем же быстро огляделась и, найдя того самого оленя на земле, будто невзначай подтолкнула его в сторону светловолосого незнакомца, указав на игрушку коротким взглядом. Она надеялась, что он его поднимет.
Так и произошло. Пока кто-то помогал девушке встать, воин поднял однорогого и отряхнул от грязи. Поддерживаемая кем-то неравнодушным, Сем, убедилась, что светловолосый великан смотрит прямо на нее, и быстро пару раз перевела взгляд со своей ноги на игрушку и обратно, словно говоря: «Нога, нога, посмотри на его ногу».

[indent]Смог ли незнакомец принять ее послание и обнаружить символ, Трил так и не узнала. Грейвз уже был здесь. Он тщательно скрывал свое бешенство, сквозь зубы рассыпаясь в благодарностях тем, кто проявил участие, и с натянутой улыбкой причитал, какая же у него неуклюжая жена.
[indent]Юстес с силой притянул Сем к себе за левую руку, и ее тощая конечность, согнувшись, заставила сильверитовый браслет, который был девушке уже великоват, скатиться куда-то к локтю. Трил шатнулась, как тряпичная кукла, оказавшись рядом с Грейвзом, ведь тот резко отпустил ее запястье, чем лишил девушку всякой поддержки. Видимо, он заметил, что оленя поднял светловолосый воин. Потому что хозяин приюта сразу поспешил свободной рукой выхватить игрушку у мечника, даже не посмотрев на него.
[indent]- Да, да, спасибо, это наше, - быстро проговорил Грейвз. Он швырнул оленя в корзину к потупившей взгляд Дороти, крепче обхватил ткани, и начал толкать обоих девушек прочь с места происшествия. Которое и происшествием то сложно было назвать. Только вот для Юстеса это была настоящая катастрофа. В его планы не входило то лишнее внимание, что привлекла к ним Трил. А потому он был очень зол, и злость эта чувствовалась в каждом его тяжелом, пружинистом шаге до самой приютской телеги.
[indent]Сем шла, поддерживаемая Дороти, не в силах отвести взгляд от корзины с игрушками, что теперь нес самый старший мальчик. Мыслей вдруг как будто совсем не стало, и впервые за долгое время девушка почувствовала, как быстро колотилось ее сердце, а жар вырывался изнутри прямо сквозь кожу. Что это за чувство? Неужели ей страшно?

Отредактировано Луцилла Торндайк (2026-07-16 17:21:14)

Грейвз не сказал жене больше ни слова ни на рынке, ни по пути домой. По прибытии в приют Трил передали одной из слуг для сопровождения в комнату. Она молча заковала девушку в цепи, заперла дверь и вышла.
Сем думала, что за столько времени в культе, за все эти годы кромешного ужаса и всепоглощающей тьмы, она потеряла все, что было у нее и в ней. Близких, надежду, страх. Но вечером того злополучного дня она не находила себе места. Хотя, как у любого человека в неволе, оно было определено точнее некуда. Все те же четыре стены, все та же тарелка с засохшими остатками еды, все та же кровать.
Она закрывала глаза и пыталась вслушаться в разносящиеся по дому голоса так усердно, словно была готова вот-вот раствориться. Чтобы ее плоть распалась, а бесплотный дух стал просто мыслью, звуком, прошел сквозь стены и разузнал, что за ними происходит. Проник в безумные головы культистов, дабы понять, замышляют ли они что-то.
Сегодня Трил нарушила запрет, которого даже формально не существовало. В ее действиях сложно было усмотреть выход за рамки, ибо падать на ровном месте не было запрещено. Привлекать нежелательное, незапланированное внимание — вот, что было опасно для этого логова чудищ. Понял ли Грейвз, в чем была ее цель, смог ли пройти сквозь пелену ее взгляда и прочитать мысли? Девушка не знала точно, какого мнения о случившемся на рынке был хозяин приюта, ведь его суматошные мысли и импульсивные действия порой сложно было предугадать. Вероятно, Юстес даже подумать не мог, что она еще способна переступить нарисованную им черту, и уже совсем потерял бдительность от вседозволенности и безнаказанности. А что если нет?

Может быть, мужу-тюремщику стоило снабдить ее хоть каким-нибудь зеркалом, чтобы она каждый раз видела в него свои расчерченные шрамом губы, лицезрела, во что превратилась, помнила цену непокорности. Но день за днем в этой дыре ее зеркалом было лишь его вечно искаженное гримасой ярости рыло. Она смотрела на него, только когда он силой заставлял это делать. И видела себя в отражении этих маленьких, полных ненависти глаз, ровно такой, как он говорил: ничтожной, жалкой, мерзкой. Он усердно вбивал ей эти мысли, как гвозди в мягкую, разбухшую от влаги доску, день за днем. И она верила в свою порочную природу, ведь иначе все, что с ней случилось, объяснить было нельзя. Потому что только с такими отвратительными людьми происходят плохие вещи. Так ведь?
Она стала даже думать, что если бы Грейвз уже наконец заявился сюда, накричал на нее, избил, это было бы лучше, чем просто сидеть и ждать, когда нагрянет этот шторм. Ожидание наказания было хуже самого наказания. Потому что тогда Сем не получала возмездия за все то, в чем считала себя виновной. И каждую минуту до судного часа не могла остановить поток бранных мыслей.

Она не знала о том, что в ней еще теплилось что-то живое, до тех пор, пока малыш Лукас и Дороти не появились в этом месте. Их боль и грядущие смерти вновь заставили Сомерсет выйти из оцепенения, очнуться от забвения. И Трил была уверена, что в этом не было ни капли чистого, ничем не замутненного сочувствия. Она считала свой поступок выражением предельного эгоизма. Лукас младший был похож на ее брата, а судьба Дороти должна была повторить ее собственную. Так почему же она прониклась этим глупым чувством справедливости? Не потому ли, что она увидела в них себя саму? Не потому ли, что ее история оказалась близка к завершению?
Врать самой себе было невозможно, когда бежать от внутренних демонов было совершенно некуда. «Так переживала за Дороти, что использовала первую же подвернувшуюся возможность рискнуть ее жизнью, подставить невинное дитя своими глупыми решениями. Ради чего?» — с издевкой и упреком звучал голос в голове.
«Что это тебе дало? Чего ты добилась? Какая же ты дура, Семетрил! Да если ты сгниешь в этой дыре, так и поделом тебе!» — мысли хлестали ее, словно кнуты непокорную лошадь, да так сильно, что хотелось просто содрать с себя кожу от этого гнетущего, всепоглощающего чувства. В ней бушевал гнев, который не находил выхода, а потому все бил и бил ее саму по самым больным местам.
«Да ты ничего не можешь. Никогда не могла. Ты слабая, немощная и абсолютно бесполезная. Сколько еще людей должно погибнуть от твоего бездействия? Сколько душ тебе нужно загубить, чтобы эта мерзость внутри тебя насытилась?» — не останавливались ругательства. Зубы сжимались до скрипа, по лицу катились слезы.

Продолжалось это ровно до тех пор, пока дети после обеденного сна не выбежали из комнат и не наполнили щебетом весь первый этаж. Редко они могли себе такое позволить. Только в тех исключительных случаях, когда Юстес покидал приют. Крики и визги, кажется, не слишком беспокоили слуг. Они без хозяина редко проявляли инициативу, просто продолжая выполнять данные им инструкции: никого впускать и не выпускать, детей уложить спать. А во что они там играют и как громко, слугам дела уже не было.

Шум снаружи заставил Трил встрепенуться и замереть. Осознание того, что сегодня кара так и не наступила, пришло к ней не сразу. Грейвз просто уехал.
«Неужели олень означал, что нужно было, как можно скорее, явиться на собрание культа?” — подумала девушка и попыталась прислушаться, чтобы убедиться в своих догадках. Высоковатый для мужчины голос Юстеса не примешивался к детскому гомону, не пытался заглушить их пронзительными требованиями прекратить баловство. Его здесь и правда не было.

В такой ситуации сложно было ощутить облегчение. Грейвз был злопамятен и любил растягивать удовольствие, а значит однозначно сказать, планирует ли он мстить за происшествие на рынке, было нельзя. А пока все осталось на своих местах. Ровно там, где было прежде.
Сомерсет вытерла остатки слез свободной рукой и какое-то время просидела в тупом оцепенении, приклеив лишенный смысла взор к противоположной стене.

Внизу что-то громко упало, и Сем, вздохнув, проморгалась. Кажется, там кто-то свалился в пылу игр. Бессмысленность душевных терзаний внезапно заняла свое привычное место в ее сознании: что бы она тут ни думала, это никому и ничем не поможет. Так и о чем теперь тревожиться?
«Давненько у меня не случалось истерик. Непривычно», — подумала она уже вовсе без эмоций, словно наблюдая со скалы за бушующим под ногами морем.

Она всегда знала, что неизбежно сгинет здесь, смерть все время наступала ей на пятки. Но теперь Сем столкнулась с ней лицом к лицу, и диалог, что вели эти двое, был не из легких. Одна уговаривала вторую сдаться, а та не желала до конца признать неизбежность кончины.
Как только Грейвза перестала занимать узница, как только она прекратила приносить ему столь желанные эмоции, она уже ступила на эшафот. Последнее, что было уготовано девушке — стать главным блюдом на пиру веренисовых стервятников, засвидетельствовав торжество самолюбия Грейвза и окончательно утвердив его власть над ней. Ведь теперь нечего было больше отбирать у Семетрил Сомерсет, кроме ее жалкой жизни.
«Жизни?» — Сем неожиданно для самой себя глухо рассмеялась, растянув рассеченные шрамом губы в улыбке.
— Жииизни… — шепотом протянула она, будто пробуя слово на вкус. Оно вдруг показалось ей таким нелепым, как все, что происходило с ней с того самого момента, как отец предался тьме. В голове непроизвольно друг за другом стали мелькать картины ее самых юных лет. Усадьба Сомерсетов, брат, сестра. Мать с окровавленной глазницей и зардевшиеся пламенем занавески. Горящий костер под ногами отца-вероотступника. Во всем этом сюре и вздоре Трил не смогла обнаружить себя. Хотя бы одно воспоминание о том, кем она была, чем жила, о чем думала. Если там, в сумраке лет что-то и было, то теперь совершенно стерлось. Так жила ли она вообще, если ни одно решение никогда ей не принадлежало?

Сем не заметила, как стала дрожащими пальцами крутить на левой руке сильверитовый браслет, пока мысли, вторя этому движению, ходили по кругу, а глаза бегали от предмета к предмету.
Окно, дверь, кровать, тарелка, окно, дверь, кровать, тарелка. Окно, дверь, кровать… Тарелка. У этой тарелки, сухой и старой, на краю была зазубрина с крошечной трещинкой внизу. Все это было видно не слишком хорошо в повисшем в комнате полумраке, но Лу и с закрытыми глазами бы смогла точно описать все особенности посуды. Эта миска неизменно доставалась ей все эти треклятые 2 года.
Разум Трил по какой-то причине застрял на этой зазубрине, зацепившись за нее, как за якорь. Рука девушки остановилась, зажав в пальцах металлическое сердце. Кажется, в ее голове родилась мысль, которая то ли не успела, то ли не осмелилась облечься в слова.

Девушка слегка приподнялась на руках, позвякивая цепью, и подползла к тарелке, что стояла у стены напротив. Она стала аккуратно и медленно ее ощупывать, проводить по каждой неровности. На дне намертво прилипли остатки овсяной каши, что уже стали сухими и шершавыми. Зазубрина острыми краями приятно колола огрубевшие подушечки пальцев.
Сем взяла тарелку в обе руки, взвешивая. А затем крепко сжала ее и, зажмурив глаза, ударила о каменную стену, что было силы, тем самым краем, на котором уже был скол. Удар оказался слишком слабым, поэтому, кроме звука, от которого девушка моментально пришла в ужас, ничего больше не произошло. Но сердце начало колотиться неистово. Она застыла, а удар все еще словно продолжал раздаваться у нее в ушах. «Как громко!» —  подумала Сем. Ей показалось, что о ее проделке тут же узнали во всем доме, однако никто даже не пошевелился в сторону ее опочивальни. Видимо, толстые каменные стены с жадностью проглотили половину звука, а шумные малявки заглушили собой остальное.
И Трил ударила еще раз, уже сильнее, и еще один, то ли для надежности, то ли войдя во вкус. На этот раз, похоже, что-то щелкнуло и отлетело, цокнув где-то на полу. Сем снова ощупала тарелку. Зазубрина расширилась: один край стал шершавым, словно на нем образовался свежий скол.
Девушка поставила тарелку на пол и стала шарить вокруг. Поиски заняли некоторое время, и даже заставили Трил подумать, что ей лишь показалось. Но вот самыми кончиками ей удалось наконец нащупать щепку. Негодница улетела далеко, оказавшись почти у окна, и узнице пришлось доставать ее, уже практически распластавшись по полу. Еще немного, и длины цепи могло бы не хватить для маневра.
Трил поднесла трофей ближе к лицу, чтобы рассмотреть получше. Остренькая, но, кажется, достаточно крепкая. А главное, маленькая.

Трил не смогла толком оценить, сработает ли то, что она собиралась делать с этой щепочкой. Солнце уже клонилось к закату, и его слабых лучей, что пробивались сквозь щели ставен, не хватало, чтобы разглядывать мелочи.
Сем постановила, что такие ответственные вещи необходимо делать днем. Потому она вернула тарелку на прежнюю позицию, и, аккуратно поместив щепку у ножки кровати, улеглась на привычное место.

Сомерсет некоторое время еще поперебирала мысли о том, что будет, если слуги обратят внимание на сломанную посуду, и что вообще будет потом, но через какое-то время все в ее голове стало путаться, густой туман окутал думы, и она провалилась в тревожный, но все же сон.

***

Как только забрезжил рассвет, ключ заскрежетал в замочной скважине, и Сем, вздрогнув, поспешила подняться. Голова кружилась от резкой смены положения, но Трил пыталась отогнать темноту, застилавшую взор.
Окончательно прозрев, она повернула голову вправо и увидела фигуру в дверном проеме. Вместо обрюзгшего тела Юстеса в комнату ступила Берта. Она пришла сменить ночной горшок, чем тут же, не без отвращения, занялась. Видимо, в последний свой визит Грейвз остался недоволен запахом, поселившемся в опочивальне жены. И про нее наконец вспомнили.

Через некоторое время служанка вернулась с чистым отходником, запихала его обратно под кровать и к ужасу Трил обратила внимание на тарелку, стоявшую на полу. Она подняла ее и собралась уже было уйти, как почти в дверях заметила, что посудина треснула.
— Ты что, тарелку испортила? — Берта повернулась к Сем, и по ее взгляду не было ясно, чего сейчас в ней больше: злости или удивления.
— Я хотела отскрести, — прошелестела девушка в ответ, потупив глаза в пол.
— Что отскрести, дурья твоя башка? — Герта потрясла посудой в воздухе.
— Кашу… — почти прошептала Трил.
— Не слышу!
— Кашу — громче повторила девушка.
Помедлив, Берта усмехнулась.
— Аааа, наконец есть изволишь, поганка? — кажется, служанка осталась даже довольна. — Ну, на все воля Владыки! Не надейся, много не положу. Дети, в отличие от тебя, не оставляют объедки.
Проговорив это, Берта захлопнула дверь, а позже пришла все с той же миской. На дне ее красовалась овсяная каша, что уже успела сжаться в склизкий комок.
— Спасибо, — вымолвила Сем и, как ни странно, принялась за еду. Приборов ей не полагалось, так что пришлось вкушать паек, погружая лицо прямо в тарелку. Ее неровный край скреб по левой щеке, но голод, кажется «сгладил все углы».

Завершив трапезу, Сем убедилась, что Берта по своему обыкновению не планирует больше возвращаться, и достала щепку из под кровати. К счастью, служанка не могла ее ни задеть, ни заметить, пока выносила горшок, а потому новая древесная подружка Трил теперь была зажата меж ее тонких пальцев.
Девушка детально осмотрела щепку вновь, уже при свете. Кажется, размер вполне подходил, но это еще предстояло проверить. Сложно было орудовать ей на весу, кандалы тянули и без того слабую руку вниз, поэтому пришлось проворачивать все прямо на полу.

Семетрил поднесла щепку к крошечной замочной скважине на браслете, с содроганием вставила острый кончик внутрь и задвигала им.
Надежды было мало, и при всем желании победить замок, Трил чувствовала себя даже несколько глупо. Ведь если сейчас все получится, то, выходит, она всегда могла это сделать. Кончик щепки предательски надломился, но, к счастью, не застрял внутри замка, и Сем, отделив его, продолжила манипуляции.

Долгие луны она провела в этом приюте. Бесчисленные ночи терпела надругательства над своей плотью на проклятом ложе. Прикованная цепью, запертая на ключ, она оказалась узницей не только Юстеса Грейвза, но и той тюрьмы, что выстроил ее собственный разум. И теперь, когда Трил окончательно решилась принять смерть, оковы спали. Она была готова лишиться жизни, но это был больше не его приказ, а ее выбор.
Замок тихонько щелкнул, и сильверитовый браслет медленно сполз на пол, оставив полосу на руке девушки.

***

Грейвз вернулся в разгар обеда, о чем возвестил сперва шум кареты на улице, а затем и недовольное, резкое тявканье Юстеса, раздавшееся на первом этаже. Судя по всему, он был чем-то очень недоволен. Тяжелые шаги раздались на лестнице и, вопреки ожиданиям Сем, удалились в хозяйские покои.
Он позже высунулся из спальни только для того, чтобы громко затребовать подать ему ужин прямо наверх. Больше до захода солнца ничего примечательного не произошло.

На Фэллгроу опустилась ночь, и приют затих вместе с последними пташками. Трил не спалось, она сидела в привычной позе на полу и крутила в руках браслет. Как вдруг дверь комнаты Юстеса открылась, скрипя старыми петлями. Он выбрался из своего логова, направившись вниз по лестнице.
Когда половицы вновь запели на втором этаже, Трил стала ждать поворота ключа. Но Грейвз прошел мимо ее двери, и, судя по сбивчивым, раздвоившимся звукам шагов, он был не один. Он кого-то волок с собой. У самой спальни упыря раздался короткий, тихий всхлип, и Сем показалось, что она слышала Дороти.

Прежде он не таскал никого к себе в спальню, но сегодня, похоже, был какой-то особенный день. Все его действия показались Сем чересчур поспешными и даже более нервными, чем обычно.
Девушка зажмурила глаза и начала считать про себя, периодически проговаривая цифры шепотом, чтобы заглушить любые звуки, которые могли донестись из хозяйской опочивальни, что находилась через дверь от ее комнаты.
По ощущениям это длилось целую вечность, пока в ночи неожиданно не раздался отчаянный, хриплый девичий то ли стон, то ли крик, и все не стихло. Сем быстрым движением засунула браслет под кровать и стала ждать, что будет дальше.

Вдруг в спальне все загрохотало. Летели предметы, ноги Грейвза стучали по полу.
«Что случилось?» — промелькнул тревожный вопрос в голове Сем. Юстес часто выходил из себя и любил выплевывать слова сквозь сжатые зубы с грозным шипением. Но он никогда не устраивал погромы, совершая все, как можно тише, чтобы никого не разбудить. Страннее всего было то, что никто не пошел проверить хозяина.
Грохот повторялся с перерывами. Грейвз то и дело что-то выкрикивал, но Трил не могла разобрать, что именно.

Вскоре у нее появился шанс узнать. Приютский царь стремительно покинул спальню и спустя пару ударов сердца принялся не то открывать, не то выломать дверь «жены». 
Юстес влетел в комнату, словно буря, полыхая такой яростью, будто ожидал застать супругу с любовником. Трил отползла ближе к кровати, в недоумении глядя на него.
— Ты… — прошипел Грейвз, тыча в нее пухлым пальцем. — Это ты во всем виновата! — взревел он, скрываясь на визг, и кинулся к девушке.
Пухлая рука схватила ее за острый подбородок и принялась трясти. Пальцы больно вдавились в кости.
— Я тебя предупреждал, мерзкое ты отродье! Я говорил тебе, что убью ее, если ты что-нибудь выкинешь! — он со всей силы ударил Сем по лицу, и та повалилась на пол. В ушах все зазвенело. Он говорил о Дороти.
— Что ты наделала? А!? Ты никогда не можешь делать то, что велено. Посмотри, до чего ты меня довела! — он схватил ее за горло, вернув ей вертикальное положение.
Сем схватилась закованной рукой за его запястье, словно пытаясь расцепить хватку.
— Ее смерть на твоих руках, понимаешь ты это!? — верещал Юстес, брызжа слюной. Она не понимала, о чем именно он говорит, и в чем именно ее обвиняет прямо сейчас. Думать было трудно, как и дышать, кровь пульсировала в висках. А к пальцам начало подступать такое знакомое, но уже позабытое ощущение.

Все случилось в мгновение ока. Свободная рука Трил резко и крепко впилась в лицо Юстеса, а из обеих ее ладоней мощными волнами вырвался огонь: одна поразила лицо культиста, вторая принялась за руку.
Грейвз попытался взреветь, но захлебнулся собственным воплем. В широко раскрытую пасть со вздохом бросилось пламя, обжигая глотку, нос, пожирая наполнение черепа.
Рука, что прежде сжимала горло Сем, тут же разжалась, кисть повисла на остатках костей и сухожилий, и грузная туша Грейвза рухнула на пол, содрогаясь в агонии. Остатки плоти на его обуглившемся лице продолжали плавиться, и мокрые, кровавые ошметки сползали на пол, оставляя темные пятна на древесине. Из спекшихся губ доносилось лишь глухое бульканье.

Вскоре конвульсии Юстеса прекратились, и только струйки дыма шевелились, выползая из его ушей, глазниц и носа.
Трил задыхаясь и хрипя, сидела, повалившись на стену. Девушка не помнила, как именно оказалась в таком положении. Наверняка, ее просто отбросило отдачей. Ладони пульсировали жаром, ушибленный затылок трещал, а на горле все еще чувствовалась фантомная хватка Грейвза.
Она громко откашлялась так, словно хотела выплюнуть легкие, и одномоментно обессилела. Усталость свинцом разлилась по всем ее членам, и она обмякла. Сквозь приоткрытые веки узница смотрела на бездыханное тело своего тюремщика, не испытывая ни торжества, ни облегчения. Но не могла отвести взгляд.
Еще пару мгновений назад в этом существе было столько жизни, желчи, гнева, самолюбия. А теперь это просто кусок старого обгорелого мяса.
Сем было тяжело принять, что это все произошло на самом деле. Почему она еще сидит здесь? Почему ей до сих пор не перерезали глотку?

Отредактировано Луцилла Торндайк (2026-07-30 12:28:43)