— О ПРЕДАТЕЛЬСТВЕ —Лансель Верн.

Кайрен впервые услышал это имя три года назад, когда мужчину прислали в Ривершейд разбирать дело о пропавших крестьянах. Тот руководил расследованием с холодной тщательностью, ибо инквизиция воспитывала своих людей именно такими – безжалостными в вопросах веры и непоколебимыми в решениях. Лансель являлся воплощением этого идеала: ни лишнего слова, ни жеста, ни тени сомнения в том, что он делает. Вероятно, потому и был столь успешен в своих миссиях.

Авеллару доводилось работать с этим церковником в одном отряде несколько раз: он не питал к Верну особой симпатии, но уважал, как профессионала. Инквизитор не искал славы, не требовал почтения, не норовил читать проповеди. Он никогда не лез в душу и не тратил времени на пустые разговоры, просто делал свою работу. А уж если был в чем-то убежден, значит, проверил информацию со всей доступной ему дотошностью. Лансель всегда оставался жесток к еретикам и не ведал пощады – именно таким должен быть человек, который стоит на страже веры.

Кто-то мог бы сказать, что Верн слишком правильный, что он едва ли не являл собой безупречно воплощенное оружие церкви. Обычно такие люди либо святые, либо что-то скрывают, но Авеллар гнал эту мысль прочь: он не мог судить инквизитора, который никогда не давал повода сомневаться в себе.

* * *

Лурлеах, близ Соколиных гор.

В таверне пахло пролитым элем, старым деревом и дымом от очага, в котором потрескивали поленья; гул голосов мешался со звоном посуды и скрипом половиц под тяжелыми сапогами посетителей.

Свет масляной лампы на столе мерцал, выхватывая из полумрака седые виски Верна, жесткие складки у губ и холодные глаза, которые видели в этой жизни слишком много. На мгновение Кайрену показалось, что инквизитор выглядит старше, чем в прошлую их встречу: глубже залегли тени под глазами, резче обозначились морщины, но он тут же отогнал эту мысль. Лансель всегда оставался несгибаемым, выкованным из той же стали, что и его убеждения, даже когда уставал и недосыпал.

— Есть одно место, — сказал Верн без предисловий. Голос его был глухой, ровный, и почти терялся в гуле зала. — Старая шахта к западу отсюда, в нескольких днях пути по тракту через лес. Имеются сведения, что там могут быть следы культа… Источник надежный, но конкретики мало, так что я хочу проверить, пока это не ушло выше. Возьмем отряд, осмотрим все без лишнего шума.

При упоминании культа Кайрен почувствовал, как внутри шевельнулась знакомая тьма.

— Что за источник? — ровно спросил паладин. Может быть, чуть суше, чем изначально намеревался.

Нередко доводилось идти по ложным следам, когда информация оказывалась пустышкой или ловушкой: в юности Кайрен бросался в такие дела сломя голову, не раздумывая, оттого старому Эдрику приходилось не раз осаживать его. С годами Авеллар научился сдерживать себя, брать паузу, взвешивать. Но порой, особенно когда речь заходила о культистах, прежняя горячность все же прорывалась наружу. Он ловил себя на этом, да только не всегда успешно.

Паладин знал, что остается после веренистов; а еще слишком хорошо помнил, что собственная кровь связывает его с одним из таких безбожников... Каждый раз, когда Кайрен думал об этом, в груди поднимался гнев. Он понимал, что это чувство опасно – именно оно становится лазейкой для тьмы, и потому старался сдерживаться. Знание жгло изнутри, превращая ненависть к культу в нечто гораздо более личное. В жажду искупления? Долг, который он не знал, как выплатить иначе, кроме как ревностным служением церкви и Талиону?

Верн не ответил сразу. Он выдержал долгую паузу, изучая Кайрена с тем же холодным, оценивающим вниманием, с которым смотрел на всех, кто попадал в поле его зрения. Потом отвел взгляд куда-то в сторону, словно устремив его в пустоту; паладин не придал этому значения, списав на усталость или просто раздумье. Пальцы инквизитора сжались вокруг кружки сильнее, чем нужно: едва заметное движение, которое Авеллар уловил лишь потому, что сидел напротив.

— Имя не назову, — сказал Верн невозмутимо. — Ты понимаешь, почему. Скажу лишь, что источник проверенный. И я не звал бы тебя с собой, если бы не был уверен, что это не пустой след.

Авеллар смотрел на него, чуть прищурив темные, почти черные глаза. Он мог попытаться настоять, но едва ли это дало бы результат, а потому вместо этого просто выдохнул и откинулся на спинку стула.

— Хорошо, — сказал он сдержанно, хотя внутри все еще ворочалось глухое недовольство. — Когда выступаем?

Лансель поднял кружку, но не отпил – только держал ее, по-прежнему глядя куда-то поверх головы Кайрена, за его спину, в сгущающуюся темноту таверны. На мгновение паладин подумал, что инквизитор намерен добавить что-то еще, но тот лишь поставил посуду на стол и перевел на него взгляд. Но смотрел будто бы… сквозь.

— Завтра на рассвете. Будет еще пятеро бойцов, я уже распорядился... Встречаемся у северных ворот.

* * *

Лес расступился, открывая взгляду темный провал у подножия гор, поросший мхом и папоротниками. Доски, когда-то закрывавшие проход, давно сгнили и осыпались, оставив только обломки, чернеющие в густой траве. Воздух здесь был влажным и холодным, пахло сыростью, плесенью и землей. Верн привязал лошадь немного поодаль от входа и коротким жестом подозвал одного из сопровождающих бойцов – коренастого мужчину с обветренным лицом и тяжелым взглядом.

— Осматриваете периметр, — жестко приказал Лансель тоном, не терпящим возражений. — Ищите другие входы, свежие следы, любые признаки того, что здесь кто-то был. Через час встречаемся на этом же месте, если вдруг нас не будет – поднимайте тревогу и возвращайтесь в Лурлеах.

Мужчина хмуро кивнул, коротко и без лишних вопросов. Кайрен поглядел на бойцов, которые уже начали рассредотачиваться, выполняя распоряжение. Все шло правильно, профессионально, так, как и должно быть на подобных выездах: Верн всегда действовал четко и по плану, вот и сейчас ничто не нарушало привычного порядка вещей.

У самого входа в подземелье Авеллар остановился, сосредоточился. Теплая, знакомая энергия потекла откуда-то из глубины груди, собираясь в ладони, и через мгновение над его рукой вспыхнула небольшая сфера, похожая на миниатюрное солнце. Паладин направил ее вперед, и та послушно скользнула под потолок, разгоняя мрак. Мягкое золотистое сияние выхватило из черноты каменный свод, неровные стены и пол, усыпанный мелким щебнем и песком.

— Спускаемся, — сказал Верн коротко и первым шагнул в проход.

Кайрен последовал за ним.

Внутри шахта была такой же, как сотни других старых выработок, которые Авеллару доводилось видеть за годы службы. Стены из грубого камня, кое-где укрепленные прогнившими заплесневелыми досками, которые держались на честном слове; рельсы, уходящие в глубь туннеля и теряющиеся во тьме; редкие деревянные подпорки, скрипящие при малейшем движении воздуха.

Свет танцевал на стенах, отбрасывая длинные тени, которые изгибались и переплетались между собой, словно неясные силуэты потусторонних сущностей. Воздух был спертым, однако чистым: ни запаха крови, ни гари, ни тошнотворных ноток разложения, которые всегда ощущались в логовах некромантов. Это было первое, на что обратил внимание Кайрен, но пока не придал этому более веского значения. След мог быть глубже.

Они двигались не торопясь, ступая осторожно, чтобы не упустить из виду ничего важного и не привлечь внимания тех, что могли скрываться в темноте. Верн шел впереди, периодически останавливаясь и всматриваясь в окружение: он был собран, напряжен, и явно в любой момент ожидал удара из темноты. Паладин следовал его примеру, периодически перехватывая меч поудобнее. 

— Слышишь что-нибудь? — почти шепотом спросил Верн, не оборачиваясь.

Кайрен прислушался, улавливая только редкие капли воды, падающие с потолка где-то впереди, и собственное дыхание, которое казалось слишком громким в этом подземном безмолвии.

— Нет, — ответил паладин так же тихо. — И не чувствую тоже.

Лансель едва заметно кивнул, и они продолжили путь, слушая тихий хруст камешков под подошвами собственных сапог. Шахта постепенно менялась: коридоры становились шире, потолок поднимался выше, вот только в глаза по-прежнему не бросилось ничего подозрительного. Если здесь действительно обитали культисты, они должны были оставить хоть какие-то следы.

Через несколько минут мужчины вышли в более просторное пространство, где когда-то, видимо, был основной участок работ. Ржавые рельсы пересекали пол, а в центре лежала пустая вагонетка, давно перевернутая на бок. Кайрен прислушался к себе – но дар молчал, и не было той знакомой тяжести в груди.

Более того, тут не было вообще ничего… Всего лишь старая, заброшенная шахта, куда не ступала нога человека уже очень давно.

Кайрен обернулся к инквизитору, собираясь сказать, что источник подвел и они зря тратят время, но на мгновение замер, потому что взгляд Верна не выражал ни изумления, ни озадаченности. Паладин даже допустил мысль, что Лансель изначально все знал, и эта мысль несколько сбила с толку. Он хотел было задать вопрос, но в следующее мгновение отчетливо услышал шаги за спиной – из того самого прохода, который они не проверяли, но куда должны были пойти дальше.

Кайрен обернулся на звук, крепче сжимая рукоять меча и все еще полагая, что товарищ прикроет ему спину.

Он не успел понять, что ошибся.

Сильный, выверенный удар пришелся в затылок, и мир вокруг погрузился во мрак.

---

— 1189 —«Подкидыш. Безродный ублюдок.»

Эти слова все еще звенели в ушах. Кайрен не помнил, как повалил обидчика на каменный пол – помнил только, что бил, пока чьи-то руки не оттащили его за шкирку.

Костяшки пальцев в ссадинах, коленки разбиты в кровь, на губе запекшаяся корка – последствия очередной драки, только уже в стенах монастыря, а не приюта, как это обычно бывало. Десятилетний Кайрен не думал тогда, что ударить обидчика в лицо – не самый умный поступок, и теперь стоял на коленях перед алтарем, пока старый священник читал ему нотации о смирении. Мальчишка не слушал – только смотрел на солнце, проникающее в зал сквозь витраж, и думал о том, как ненавидит этот мир. Удивляло только, что сегодня его почему-то не высекли за нарушение дисциплины.

Когда многочасовое наказание, наконец, кончилось, Кайрен поднялся с колен и вышел во двор, сжимая кулаки. Теперь предстояло каяться еще и перед наставником за свою дурь. Колени саднили, в голове гудело, а внутри все еще кипела глухая, беспомощная ярость – это чувство, казалось, жило в нем с ранних лет, да все никак не находило должного выхода.

Эдрик стоял на другом конце двора – как всегда, суровый и молчаливый. Тренировочный деревянный меч в его крепкой руке больше напоминал зубочистку, чем подобие оружия, но лупил он им крайне ощутимо, поэтому Кайрен вполне ожидал, что на грядущей тренировке ему непременно прилетит. Новые синяки заботили мало, ведь Авеллар был привычен к языку боли – иного он не знал. И оттого мальчишку особенно раздражало, когда некоторые монахи смотрели на него с сочувствием, природу которого он, безусловно, толковал по-своему и неверно.

Эдрик никогда не показывал слабости и не давал поблажек, но за то недолгое время, пока Кайрен находился под его присмотром, старый паладин уже успел понять, что к ребенку нужен иной подход. И сейчас меч в его жестких, мозолистых ладонях почему-то выглядел уже не так угрожающе, скорее, как… предложение.

— Я не буду тебя наказывать, — сказал мужчина, опуская оружие перед учеником. Обычно прищур его серых глаз не предвещал ничего хорошего, оттого Авеллар уже сейчас насторожился. — Я научу тебя владеть этим, а ты сам решишь, кем хочешь быть.

Мальчик не двинулся с места. Он посмотрел сначала на меч, потом на наставника. В его темных глазах читалось почти злое недоверие.

— Сам решу? — переспросил Кайрен, зная, что вызов в его голосе равносилен откровенной глупости. — А если я хочу, чтобы меня просто оставили в покое?

— Ты избил мальчишку, который сказал тебе правду. Зачем ты это сделал, если хочешь, чтобы тебя оставили в покое? — Эдрик чуть приподнял рассеченную старым шрамом бровь.

Кайрен снова сжал ладони кулаки и отвел взгляд, прожигая им стену.

— Я должен был его ударить, — буркнул. — Он не имел права говорить про меня такое.

— Ты злишься, ибо он сказал то, что ты сам не хочешь признать, — наставник хмыкнул, хмуря густые брови. — Но посмотри на себя, мальчик… Ты не на улице, не в приюте. Ты в Исбридском монастыре, где из тебя могут сделать воина. Это не наказание, а шанс.

— Шанс на что? — Кайрен поднял голову, и в его глазах мелькнула злость. — Стать таким, как вы?

Эдрик долго смотрел на него. Потом, неожиданно, опустил меч вниз, оперся на него, как на посох, и присел перед мальчиком на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне.

— В тебе есть силы сражаться, Кайрен. Думаешь, я не знаю, каково это? — спросил он. — Быть злым на весь мир, думать, что все против тебя, что ты никому не нужен?

Мальчик молчал, глядя с подозрением. И впервые заметил во взгляде наставника искреннее понимание, сбивающее с толку.

— Один человек сказал мне: гнев – плохой советчик, ибо он не ведет, а толкает в бездну. Я могу направить его на то, чтобы защищать тех, кто слабее меня. Тех, у кого нет силы даже на злость… И тогда перестану быть просто злым мальчишкой, но стану тем, кто приносит свет туда, где его нет, — сам не зная почему, Эдрик верил, будто сможет затронуть нужную струну в душе ребенка. — Ты будешь падать, пока не научишься подниматься, даже когда не останется сил. Не ради мести, но ради того, чтобы защитить тех, кто не может защитить себя. Знаешь, зачем тебя привели сюда?

Мальчик стиснул зубы, глядя исподлобья. Он не хотел отвечать, потому что все уже давно решено за него.

— Затем, что у тебя есть дар от самого Талиона. Свет живет в тебе, Кайрен, но ему следует дать время, чтобы окрепнуть. Ты понимаешь, каково это – быть беспомощным, и можешь сделать так, чтобы другие не чувствовали того же, — невозмутимо продолжил наставник со всей серьезностью.

— А если я не хочу защищать тех, кто этого не стоит? Если хочу просто бить всех, кто мне мешает?

Эдрик молчал, и в тишине было слышно, как ветер шевелит листву за стенами монастыря. Затем выпрямился и протянул меч ребенку, чтобы тот мог взять его, если захочет.

— Тогда уходи, — сказал он. — Иди и бей всех, кто тебе мешает. Стань одним из тех, кого ненавидят, заковывают на площади в колодки и вешают на радость толпе. Но запомни, мальчик: не мир решает, кем тебе быть, это решаешь ты сам. 

Кайрен долго смотрел на меч, стиснув зубы. Потом перевел взгляд на старого паладина, затем снова на меч... Впервые в жизни в груди дрогнуло что-то незнакомое. Наставник хорошо говорил, да только вот Авеллар знал, какова на вкус реальность, и совершенно не представлял, как может быть иначе. Собственный дар и вовсе пугал его, ибо не поддавался никакому контролю.

— Анселиор полон изъянов, в нем много зла – ты вправе разочаровываться. Но это не значит, что не нужно пытаться изменить мир, – или самого себя, – к лучшему. В конце концов, это единственное, что всегда в наших руках, — Эдрик все еще держал меч острием вниз, протягивая его своему ученику. — Ты можешь разрушить себя, стать чудовищем, которое мстит за боль, причиняя ее другим. Или же рыцарем Света, который ее исцеляет.

— И что, в самом деле верите, что из меня получится этот ваш рыцарь Света? — с тем же злым ехидством спросил Кайрен, но голос на последнем слове дрогнул. Он тут же отвел взгляд, уставившись на свои разбитые ладони.

Эдрик уловил в тоне ребенка то, чего не было раньше – искорку надежды, и усмехнулся уголком губ. Кажется, он позволил себе подобное впервые с тех пор, как Авеллар увидел его во дворе монастыря.

— А ты правда хочешь это узнать?

Кайрен не ответил, продолжая смотреть на свою ладонь: содранные костяшки, грязь под ногтями, след от веревки на запястье. А потом вдруг протянул руку и крепко сомкнул пальцы на деревянной рукояти меча.

Удар, который он нанес в тот день, был корявым, неуклюжим, все еще полным детской ярости. Но это был первый удар, который он нанес осознанно – не потому что кто-то его разозлил, а потому что он хотел стать сильнее. И Эдрик, легким движением отводя его клинок в сторону, кивнул.

— Хорошо, — сказал наставник. — Еще раз.

Каждое движение становилось осмысленным, когда будущий паладин, наконец, начал слушать голос наставника. Он приходил на тренировочный двор каждое утро. Сначала потому что Эдрик ждал, потом – потому что сам не мог без этого. Деревянный меч перестал быть просто палкой, и Кайрен больше не сжимал его так, будто хотел сломать.

Шло время.

Гнев переплавился в стальную выдержку, а желание причинить боль – в стремление защищать. Дар перестал пугать: в детстве он ощущался, как нечто чужеродное, неподконтрольное – сила, которая в любой момент могла принести страдание. Теперь свет стал не просто продолжением самого Авеллара: паладин чувствовал его не только в кончиках пальцев, когда возлагал руки на раненого или заставлял клеймор вспыхнуть белым пламенем, но и видел в глазах тех, кого защищал, и этого было достаточно. Дар не был наградой за праведность – он был обязательством, и Кайрен принял это обязательство целиком.

Ничто не сделало его непогрешимым. Авеллар по-прежнему злился, уставал, сомневался, но теперь он знал, куда нести свой огонь – в настоящий бой, когда между жизнью и смертью стоял только он.

И все же, паладин всегда слишком пылко верил в то, что нет зла, которое не пало бы перед ним и огнем его веры.

Это стало ошибкой.

Отредактировано Кайрен Авеллар (2026-07-14 02:46:49)

— О ЦЕНЕ —Кайрен давно перестал считать дни.

Утро, день, ночь… здесь, в подземелье, не было ни солнца, ни луны, ни звезд. Только факелы на стенах, чадящие неровным, коптящим пламенем. Впрочем, света хватало на то, чтобы видеть каждый угол этого места, каждую деталь, каждое пятно на каменном полу, и паладин часто думал, что темнота была бы милосерднее.

В центре помещения располагался длинный, почерневший от застарелой крови деревянный стол, который Долор важно называл «верстаком». Инструменты рядом были разложены с нарочитой аккуратностью: пилы с мелкими зубьями, ножи с изогнутыми лезвиями, прямые скальпели, иглы разной длины и толщины, а возле дальней стены выстроились чаны с мутной жижей, в которой плавали фрагменты тел в виде обрубков конечностей да чьи-то головы. За время, что паладин здесь провел, Долор уже несколько раз пополнил запасы. Запах стоял такой, что даже привычный ко многому желудок скручивало в тугой узел: гниение, сырость, старая кровь и нечто сладковатое, алхимическое, от чего першило в горле.

На запястьях, стянутых металлом, постоянно зудели незаживающие раны, а тело онемело так, что Кайрен почти ничего не чувствовал. Зато каждое заклинание, ритуал, прикосновение некроманта к мертвой плоти отдавались в висках острой, раскалывающей болью. Иногда паладин терял сознание, проваливаясь в темноту, и это было почти благословением, но каждый раз Долор приводил его в чувство. Пощечинами, водой... А порой, – что было хуже всего, – заставлял это делать Мериту.

Она постоянно находилась перед Авелларом, в паре шагов от клетки, и безучастно глядела пустыми, мутными глазами. Пальцы с обнажившимися костями почти всегда сжимали окровавленную тряпку – Мерита убирала за хозяином, вытирая стол после очередной разделки. Двигалась неуклюже, шаркая по полу, иногда замирала, бесцельно покачиваясь на месте, потом продолжала свою нехитрую работу.

Когда очередную жертву начинали резать, Кайрен опускал голову и упирался взглядом в каменный пол – это было его сопротивление, единственная доступная форма неповиновения.

И молился.

Молитва оставалась его щитом, он повторял слова снова и снова, беззвучно, одними губами, и звук собственного голоса, – пусть даже внутреннего, – иногда помогал заглушить крики. Слова, которые он знал с детства, которые когда-то казались ему такими простыми и правильными, теперь давались намного тяжелее. Но он все равно повторял их, потому что перестать – значило сдаться.

Твари, которых создавал отец, свободно бродили по подземелью: сшитые из кусков человеческих тел, с конечностями разной длины, с головами, повернутыми под неестественными углами, гибриды людей и животных, покрытые клочковатой шерстью или чешуей. Некоторые передвигались тихо, другие хрипели, стонали и чавкали, как будто пытаясь дышать, хотя это не было нужно. Кайрен научился различать их по звуку шагов, не глядя. Например, тот, что волочил ноги, всегда проползал мимо клетки дважды, голодно поглядывая на пленника. Другой, что хрипел, как кузнечные меха, стоял в углу часами, бессмысленно глядя в стену…

«Венцы моего творения» – так Долор называл их. Каждое такое существо было для него не просто орудием или экспериментом, а произведением искусства. Он мог стоять над свежесшитой тварью, склонив голову набок, как художник перед холстом, и с нездоровой нежностью поправлять швы кончиками пальцев.

Кайрен ненавидел его так истово, что это пугало его самого. Ненавидел не как врага или некроманта, которого нужно уничтожить во имя Талиона, а жгучей, личной ненавистью. За Мериту, за каждую жертву, которую Долор разделал на этом столе, за то, что в его собственных жилах течет кровь этого человека… за то, что он бессилен.

* * *

Авеллар висел на цепях, периодически проваливаясь в полузабытье; голова гудела, перед глазами плыли круги. Долор снова работал над какой-то новой тварью, потому что уже несколько часов паладин слушал звук пилы, вгрызающейся в кости, да размеренный стон плоти. В конце концов все, как и всегда, затихло, но легче от этого не становилось, потому что в тишине Кайрен все равно слышал эхо предсмертных криков.

Он не поднял голову даже тогда, когда раздались шаги, хотя с самого начала понял, что то была не шаркающая поступь Мериты или отцовских творений.

Из темного прохода, ведущего в катакомбы, вышли четверо культистов в темных робах с капюшонами, скрывающими лица. Они вели женщину и двух детей, коим на вид было не больше четырех лет. Дети плакали, цеплялись за мать, а она шептала им что-то дрожащим голосом, пытаясь успокоить. Кайрен не знал этих людей, никогда не видел раньше. Обычная семья, очередные жертвы – такие же, как десятки до них. И как бы Авеллар ни пытался отстраниться от всего, что происходит, в груди все равно поднималась тяжесть. Как это выносить, не лишившись рассудка?

Долор замер у стола, сложив руки на груди, и даже не пытался скрыть того, как сильно он доволен. Темные, блестящие глаза некроманта то и дело перебегали с пленников на паладина и обратно: он явно чего-то ждал, словно сказитель, предвкушающий реакцию зрителя на самую сильную сцену своего спектакля.

— Что, сынок? — спросил он почти ласково, особенно издевательски выделяя последнее слово. — Думаешь, очередной скучный материал для моих опытов?

Кайрен ощутимо напрягся, потому что это уже выбивалось из той череды привычной рутины чернокнижника, за которой он наблюдал. Что-то было не так, слишком уж Долор был доволен, слишком тщательно следил, будто боялся упустить даже малейшую эмоцию. Авеллар смотрел на некроманта и не питал иллюзий – все закончится так, как заканчивалось всегда, а он будет вынужден стать тому бессильным свидетелем.

— Не-ет, — продолжил отец, растягивая слова. Он покачал указательным пальцем, дабы подчеркнуть важность происходящего. — Это мой тебе подарок, Кайрен. Прекрасный, драгоценный подарок.

На свет выволокли еще одного пленника. Двое дюжих культистов тащили мужчину, заломив ему руки за спину, но тот все равно продолжал сопротивляться: вырывался, дергался, сдавленно хрипел проклятия. Одежда на нем висела лохмотьями, открывая синяки и ссадины; лицо осунулось, заросло щетиной, но даже несмотря на грязь и чудовищное истощение Кайрен узнал его мгновенно.

Лансель Верн.

Инквизитор провел в заточении далеко не один день, и теперь в его обычно холодных глазах пылало отчаяние загнанного зверя. Когда он увидел женщину и детей – свою жену, своих детей, – из его горла вырвался звук, который невозможно описать словами. Даже люди, у которых вырезают сердце, кричали не так… К сожалению, теперь паладину было, с чем сравнивать.

— Нет... Нет! Отпусти их! Они ничего не сделали! — Верн рванулся с такой силой, что одному из фанатиков пришлось ударить его под колени, чтобы сбить с ног. Инквизитор рухнул на каменный пол, но продолжал тянуть руки к своим близким. — Ты обещал!

Женщина, увидев его, не сдержалась и зарыдала в голос. Дети, кажется, даже толком не понимали, что происходит – только плакали, прижимаясь к матери, потому что им было страшно. Плач звенел под каменными сводами… невыносимо. Это невозможно было слушать.

Кайрен все понял, только дурак бы не догадался. То, ради чего инквизитор жил и то, что прятал ото всех – его семья и его главная причина. Верн предал не по злобе, не по слабости, а потому что любил, потому что ему дали ложную, жестокую надежду. И глядя на то, как Лансель, стоя на коленях на грязном каменном полу, тянет руки к родным, паладин не мог его винить. Не осталось ни гнева, ни презрения, только неожиданное понимание: когда речь идет о тех, кого любишь, всякий может сломаться.

Должно быть, даже сам Кайрен, если бы у него было, кого терять. Но у него не было… больше не было.

Долор выждал паузу: ровно столько, сколько требовалось, чтобы зрители полностью прочувствовали момент. Затем сделал шаг вперед, разводя руками, словно радушный хозяин, встречающий дорогих гостей.

— Предатели всегда платят по заслугам, — заговорил он. — Твой жалкий товарищ, сын мой, думал, что спасет семью, предав тебя. Он был готов обменять твою жизнь на их, представляешь? Какая нелепая ситуация, мне даже неловко.

— Ты... ты обещал, — прохрипел Верн. — Ты сказал, что вернешь их мне…

— Так этим я и занимаюсь, — Долор широко улыбнулся. — Воссоединением любящей семьи. Обещаю, я сошью вас так тщательно, что вы никогда больше не расстанетесь. Муж, жена, дети – вместе навсегда! — он воодушевленно всплеснул руками, предвкушая процесс. — Разве это не прекрасно?

Женщина закричала, дети тоже. Верн рванулся к ним – и снова был сбит с ног. А на лице Долора сияло выражение абсолютного, ничем не замутненного удовлетворения. Кайрен знал, что это бесполезно, что некроманта не разжалобить, не переубедить, не остановить словами. Но все равно заговорил, потому что не мог иначе.

— Ты, чей взор проницает тьму и чья длань дарует покой, — произнес он негромко, но отчетливо.

Чернокнижник замер, переводя взгляд на паладина.

— В самом деле? — спросил он с ноткой почти искреннего изумления. — Прямо сейчас?

Кайрен, словно не услышав, продолжал, как делал это сотни раз, только теперь еще громче.

— ...призри на рабов твоих, Отец бессмертный, даруй им крепость в час испытания...

— Помолчи, — улыбка, наконец, слетела с лица Долора.

— ...и защити невинных от посягательств зла, ибо нет у них иной защиты, кроме света твоего...

Долор пересек расстояние до клетки в три шага, просунул руку между прутьями и схватил Авеллара за горло, сжимая пальцы, чтобы сбить дыхание.

— Я сказал, заткнись, — холодно повторил он.

Кайрен исподлобья смотрел отцу прямо в глаза – такие же темные, как у него самого. И продолжал.

— ...и да пребудет милость твоя с теми, кто страждет. Просвети разум их, наполни сердца покоем…

— Ты думаешь, это смелость? — некромант сдавил ему шею так, что каждое слово начало царапать гортань, как битое стекло.

Злость Долора только росла, потому что молитва не прекращалась. Потому что сын, висевший на цепях с пережатым горлом, все равно упрямо отказывался молчать.

— ...не оставь детей своих во мраке, укрепи дух их… пусть пламя твое горит… даже в самый темный час.

Колдун держал его так еще несколько мгновений, а потом резко, почти брезгливо разжал пальцы. На его лице больше не было ни улыбки, ни торжества.

— Думаешь, я не понимаю, что ты делаешь? — процедил некромант. Голос его был тихим, но в нем звенело капризное, почти детское раздражение. — Ты пытаешься отвлечь меня, испортить мне представление, показать, что ты еще не сломлен. Но это не сработает.

Он повернулся к прислужникам, которые замерли, переводя взгляды с господина на пленника и обратно. Очевидно, культисты предпочитали лишний раз не шевелиться, когда хозяин пребывал в таком настроении.

Кайрен закрыл глаза. Горло горело огнем, на шее уже наливались багровые синяки. Он знал, что ничего не изменил, знал, что все они умрут. Но пока он молился, Долор стоял здесь, у клетки, сжимая его горло, а не возле стола с ножом в руке. Пока он молился, семья Верна прожила еще несколько мгновений. И пусть этого было ничтожно мало, пусть это ничего не меняло – то было единственное, что он мог им дать.

— Боль – это катализатор, сынок. Ты еще не понял? Ужас и отчаяние – прекрасная основа для нового творения, — протянул Долор, поправляя окровавленный рукав, и уголок его рта дернулся. — Продолжаем.

— О, Веренис, Владыка Тьмы! Прими наши жертвы и наши верные клятвы, — послышался благоговейный шепоток культистов-прислужников, прятавших изуродованные лица под капюшонами. — В твоем мраке мы находим свою силу, в твоем хаосе – свое предназначение…

— Веренис! — резко бросил Долор, и на мгновение в его глазах вновь мелькнуло что-то похожее на раздражение, но он тут же взял себя в руки. — Веренис, да. Темный Владыка, Погибель Мира, Тот-Кто-Грядет. Ты – конец всего сущего, начало нового хаоса, мы чтим тебя и следуем твоей воле, — он произносил правильные слова, но на деле они были пусты. — Воистину, все, что я делаю, я делаю во славу его. И ваш дар – жизнь и плоть, однажды тоже будут принесены ему. А теперь... — он повернулся к прислужникам, наблюдая за тем, как те суетятся, волоча к столу женщину, чей сорванный крик эхом бился о каменные своды. — На стол ее, и поживее.

Долор неторопливо подошел к своему «верстаку», взял в руки инструмент – тот самый, с длинным изогнутым лезвием, который Кайрен видел уже десятки раз, – и повернулся к зрителям с видом ученого, начинающего лекцию.

— Обратите внимание, — произнес он холодно. — Когда мы работаем с живым материалом, важно соблюдать правильную последовательность. Если случайно задеть крупные сосуды, то тело истечет кровью слишком быстро, и ткани станут непригодными для сращивания, поэтому мы начинаем с периферии.

Чернокнижник сделал первый надрез на руке жертвы вдоль предплечья – неглубокий, даже почти аккуратный. Женщина вновь закричала, задергалась, но веревки, коими она была привязана к столу, держали крепко.

— Видите? — Долор поднял голову, обвел взглядом аудиторию, задержав свое внимание на каждом присутствующем. — Лишней крови нет, сухожилия целы. Если резать вдоль, а не поперек, они сохранят эластичность, и когда мы сошьем наше творение в единое целое, конечность будет функционировать.

Кайрен опустил голову. Он смотрел на грязный, залитый чужой кровью пол, по которому ползали жирные мухи.

— Мама! Мне страшно!

— Я убью тебя, слышишь, убью! Я своими руками тебя...

— Хороший материал требует бережного обращения...

Доклад Долора, звучавший спокойно и размеренно, периодически тонул в криках женщины – сначала громких, полных ужаса и боли, затем переходящих в захлебывающийся, животный вой. Тонул в пронзительном плаче детей, в голосе Верна, который что-то кричал, проклинал, отчаянно умолял, но слов в этом потоке звуков было уже не разобрать.

— Мертвая плоть теряет упругость, — продолжал чернокнижник, почти с одобрением глядя на то, как дергается на столе жена инквизитора. — А ты, дорогая, пока еще жива… Не подведи меня.

— Папа, забери нас!

— Вот здесь проходит плечевая артерия. Как я уже говорил, ее мы не трогаем…

— Пожалуйста, хватит, умоляю, прекрати, они же дети, они просто дети…

Кайрен старался не слушать. Голова раскалывалась, собственный голос в мыслях срывался. Слова путались, сбивались – паладин не мог сосредоточиться, не мог выстроить молитву правильно, как учили в монастыре. Но он продолжал. «…услышь их, прими их души. Они невинны, они не заслужили...»

Женщина умерла не сразу – Долор знал свое дело. Когда ее вопли наконец стихли и некромант вооружился пилой, Авеллар не почувствовал облегчения, потому что на очереди были дети. Он не видел этого, смотрел в пол. Но слышал – все, от начала до конца.

Даже спустя годы, в ночных кошмарах, Кайрен будет слышать эти крики снова и снова, и не будет от них спасения – ни в молитве, ни в вине, ни в бою.

* * *

Когда все закончилось, наступила тишина.

Верн все еще стоял на коленях. Его держали двое культистов, но мужчина больше не пытался вырваться, только смотрел перед собой – не на стол, где лежало то, что осталось от тел его близких, а в пустоту, в никуда. Глаза инквизитора, еще недавно горящие яростью и отчаянием, теперь были пустыми… как у Мериты и у тех тварей, что бродили по подземелью. Человек, который когда-то был несгибаемым орудием церкви, ломал культистов на допросах и отправлял чернокнижников на костер без тени сомнения, просто ждал своей очереди.

А потом вдруг их взгляды встретились.

Лицо Ланселя было серым, как пепел, губы дрожали. В свете факелов Кайрен видел каждую морщину, каждый шрам на этом лице, и… то, чего не замечал раньше – не страх, не мольбу о пощаде, а сожаление. Глубокое и бесконечное, как Бездна.

— Прости... меня, — едва слышный шепот, одними губами, но Авеллар смог разобрать.

Два слова.

Все, что у него осталось. Все, что он мог дать человеку, которого обрек на эти пытки. Кайрен, неотрывно глядя Верну в глаза, ответил твердо, без колебаний:

— Я буду молиться за тебя. Талион примет твою душу.

Это было обещанием – единственным, что он еще мог дать. Лансель предал его, привел в ловушку, но паладин видел цену этого предательства и не мог держать зло на человека, который уже заплатил за свою ошибку больше, чем любой другой. Инквизитор закрыл глаза; казалось, он все понял, и это дало ему что-то – может, крошечную искру покоя перед концом.

Долор заметил обмен взглядами, этот мост, протянувшийся между жертвой и свидетелем, который не должен был существовать и возник без его разрешения.

— Талион? — голос некроманта взлетел до фальцета, почти сорвался на какой-то карикатурный, издевательский визг. — Тали-о-он?!

Он всплеснул руками, как площадной актер, и его лицо исказилось в шутовскую, гротескную гримасу, страшную в своей неуместности.

— «О великий Талион, прими его душу, мы все такие грешные, ах-ах, прости нас, Отец бессмертный, мы такие ничтожные...» — он сложил руки в молитвенном жесте и закатил глаза к потолку, изображая экстаз.

Голос его дрожал от наигранного благоговения, но потом Долор резко умолк, и его лицо, еще секунду назад изображавшее блаженство, отразило ледяную злобу. Улыбка исчезла, а темные глаза, блестящие, как осколки обсидиана, уставились на паладина.

— Какая чушь, — произнес он нарочито медленно. — Ты цепляешься за свои молитвы, как ребенок за подол матери, но здесь есть только я.

Некромант шумно выдохнул, почти с присвистом, словно только что пробежал огромное расстояние и несказанно утомился. Затем вновь закатал окровавленный рукав, провел ладонью по волосам, убирая с лица выбившуюся прядь и постепенно возвращая себе контроль после очередной вспышки эмоций.

— И есть Веренис, — добавил Долор уже спокойнее, почти светским тоном. — Разрушитель миров, Темный Владыка, Предвечный, во славу которого мы здесь собрались.

Он произнес это с почтением, как и требовалось для ушей прислужников, которые тут же благоговейно зашептали молитвы своему божеству, и на некоторое время их леденящий душу шепот заполнил пространство. Но Кайрен и теперь отметил, как Долор выдержал паузу перед именем Верениса, будто вспоминая, что его вообще нужно произнести. Видимо, единственное, во что отец верил, так это в собственное величие.

Некромант кивнул прислужникам, и те потащили Верна к нему, чтобы взвалить на стол. Инквизитор не сопротивлялся.

Долор же больше не читал лекций и делал свое дело молча, быстро, сосредоточенно. Хруст, скрежет пилы... Верн не кричал. То ли не мог, то ли не хотел, то ли уже был где-то не здесь, а далеко, в другом месте, с теми, кого он потерял.

Вскоре все было кончено, и отец принялся чинно вытирать руки тряпкой, которую подала ему Мерита. Вокруг него, на полу, столе, инструментах – везде была кровь, и лицо некроманта снова приобрело спокойное, почти умиротворенное выражение. Как у художника, закончившего работу.

Кайрен смотрел на стол и чувствовал, как рушится в его душе то, что казалось свято. Все, что было связано с теплом и любовью, которые он когда-то испытывал, глядя на Мериту. С тем холодным уважением, которое он питал к Верну. С простым, человеческим желанием быть рядом с кем-то, кто не смотрит на тебя, как на оружие. Любовь, дружба, товарищество, братство…

Все это теперь было кровью. В буквальном смысле.

Он понял то, что, наверное, должен был понять раньше. Привязанность – это оружие. Любовь – это рычаг. Долор нашел этот рычаг у Верна и сломил его. Нашел его у самого Кайрена, – Мериту, память о ней, чувство, которое паладин хранил в сердце долгие годы, – и превратил в пытку. Все, к чему ты привязан, может быть использовано против тебя, все, кого ты любишь, могут стать мишенью. А ты – их проклятием, потому что тот, кто захочет сломить тебя, будет причинять боль тем, кто тебе дорог.

Мерита мертва. Верн мертв. Его жена и дети мертвы. И все они, – все до единого, – оказались здесь из-за него. Если бы не желание Долора изничтожить в паладине его суть и то, что давало ему силы, Мерита покоилась бы в своей могиле с миром. Если бы не это желание, Верн служил бы Инквизиции, а его семья была бы жива. Кайрен не мог изменить случившегося, но он мог выучить урок.

Долор, насвистывая что-то себе под нос, склонился над останками, чтобы обработать их должным образом, а потом начать работу над моргрулом. Авеллар висел на цепях, не чувствуя рук, не чувствуя ног, не чувствуя ничего, кроме тяжелой, как свинец, усталости. Но внутри, где-то очень глубоко, все еще горела искра – однажды она вырвется наружу, и тогда все это кончится, так или иначе.

«Свет пребудет со мной», – прошептал он себе, но не как молитву о помощи, а как обещание. Свет пребудет с ним, даже если сам Талион отвернется, даже если небеса будут молчать до скончания веков. Свет пребудет, потому что он сам, – теперь и навсегда, – станет этим светом.

---

— 1200 —Свеча догорала.

В келье витал запах болезни, уксуса и сухих трав, которыми монахи окуривали помещение, дабы отогнать дух смерти.

Крошечный язычок пламени дрожал на фитиле то вытягиваясь в струнку, то припадая к воску, словно пытаясь спрятаться от сквозняка. Огонек плясал, отражался в расширенных зрачках паладина двумя крошечными золотыми точками, а тени на каменных стенах вытанцовывали вместе с ним – длинные, уродливые, совсем не похожие на предметы, которые их отбрасывали.

Авеллар сидел у постели наставника уже несколько часов… или ему казалось, что несколько. Разговор давно закончился, Эдрик сказал то, что должен был сказать, а потом закрыл глаза и провалился в долгожданное забытье. Его дыхание вырывалось тяжело, с присвистом, грудь под одеялом вздымалась неровно, толчками, но старый паладин цеплялся за каждый вздох с завидным упрямством.

Кайрен не уходил.

Все его мысли были только о том, что это не сон, не бред, не наваждение. Что наставник – человек, который заменил ему отца, сказал правду. Настоящую, неприкрытую, уродливую правду, которую скрывал с самого начала. Авеллар не чувствовал гнева, не чувствовал горя, вообще ничего не чувствовал, только странную, звенящую пустоту внутри: так бывает, когда сознание поначалу отказывается воспринимать информацию, пытаясь сбежать от реальности.

Этого не может быть. Эдрик ошибся. Это какая-то другая женщина, какой-то другой младенец, какая-то другая кровь.

Но мастер не ошибался. Свитки лежали здесь же, на краю стола, мужчина видел их краем глаза, не поворачивая головы. Он совсем не хотел смотреть на бумаги, ведь они были доказательством, а сейчас он боялся доказательств больше, чем самого знания – ибо знание еще можно подвергнуть сомнению.

Кайрен перевел взгляд на свои широкие ладони: длинные пальцы, которые сжимали рукоять меча тысячи раз, мозоли, шрамы на костяшках – память о детских драках. Руки паладина. Руки воина. Руки, которые возлагались на раненых, призывали свет, держали клеймор, уничтожали зло… Осознание было холодным, как лезвие кинжала, приставленного к горлу.

Кровь. Она текла в его жилах прямо сейчас, в это самое мгновение – кровь человека, который убивал, потрошил, сшивал людей в чудовищ, приносил жертвы темному богу. Она была частью его тела, частью его существа, и от нее нельзя избавиться. Ее нельзя вымолить, выстрадать, выжечь. Она была и будет всегда.

Память – коварная штука... Никогда не приходит по заказу, но зачастую некстати. Вот и сейчас, вместо того, чтобы думать о том, что делать дальше, Кайрен оказался в другом времени и в другом месте.

Приют при храме, серое небо над грязным двором. Он стоял, сжимая кулаки, а вокруг него дети, чьи лица расплываются в памяти, но голоса остались – звонкие и безжалостные. Он помнил, как бил за жестокие слова, пока чьи-то руки не оттаскивали его за шкирку, помнил вкус крови на разбитых губах, помнил синяки, царапины, вечно саднящие костяшки пальцев.

Безотцовщина.

Тогда это слово означало «никто». У Кайрена не было отца, матери и рода, он был пустым местом, человеком без прошлого. В неизвестности можно спрятаться, как в тумане, придумать себе любую историю. А можно просто верить – и он верил, годами, – что его родители были хорошими людьми. Что он – сын достойного человека, а не...

Не этого.

Кайрен вновь посмотрел на бумаги, и теперь не мог отвести от них взгляда. Отчеты, протоколы допросов, старый, истлевший дневник в кожаном переплете – тот самый, что он нашел в лаборатории ткача смерти и сунул в мешок, даже не прочитав. Теперь он знал, чей это дневник.

Долор.

Имя звучало в голове надтреснутым, слабым голосом Эдрика. Столько лет он учил, наставлял, вбивал в буйную мальчишескую голову правила контроля, говорил о чистоте, о свете, о том, что тьма жрет изнутри, что нужно ей сопротивляться. И все это время он знал. Паладин перевел взгляд на старика: тот лежал неподвижно, на его изможденном лице впервые за все время застыло выражение покоя.

«Я скрыл это. Скрыл, чтобы дать тебе шанс, чтобы никто не знал, чья кровь в тебе течет. Думал, так будет лучше».

Лучше.

Кайрен подумал о тех детях, которые дразнили его в приюте. Они были правы – в каком-то извращенном, чудовищном смысле, просто не знали, насколько. «Подкидыш» – да, подкидыш, оставленный умирать на алтаре. «Безродный ублюдок» – да, безродный, потому что род, из которого он происходит, не стоит даже упоминания. Матери нет, потому что ее сожгли, как положено. А отец... Отец есть. И лучше бы его не было.

— Ты учил меня чести, учил меня правде, ты говорил, что ложь – это оружие тьмы. Но сам лгал каждый день… Потому что ты знал.

Он смотрел на Эдрика, и внутри боролись два чувства: благодарность за подаренный шанс и горечь за то, что этот шанс был построен на лжи. Что все, чего Кайрен достиг, – его служение, его посвящение, его меч, его дар, – все это выстроено на фундаменте, которого на самом деле не существовало. Он был не рыцарем света из благословенного рода, которому Единый даровал свою силу, а случайно выжившим сыном некроманта.

— Почему ты рассказал сейчас? Потому что умираешь? Потому что не хочешь нести это знание за грань? А я должен нести и жить с этим?

Авеллар протянул руку и взял со стола дневник.

Кожа переплета истлела на сгибах, страницы пожелтели, кое-где расплылись чернильные пятна. Он открыл его почти против воли: мелкий, убористый почерк, схемы, рисунки человеческого тела, подписи – анатомические термины вперемешку с магическими формулами.

За окном шумел ветер, где-то в коридоре слышались тихие шаги монахов, идущих на вечернюю молитву. Мир продолжал жить – равнодушный, безучастный, не знающий о том, что в маленькой келье на втором этаже только что рухнуло все, на чем стоял человек. Кайрен захлопнул дневник.

Кровь, все дело в крови.

Эдрик сказал: «Я скрыл, чтобы никто не знал, чья кровь в тебе течет». Не «кто твой отец», не «из какой ты семьи», а «чья кровь». Потому что кровь имеет значение, потому что в этом мире, в этом королевстве, под этим небом кровь значила больше, чем дела. Если в тебе течет кровь некроманта – ты запятнан. Если в тебе течет кровь культиста – ты под подозрением. И не важно, сколько ты спас жизней, сколько уничтожил тварей, сколько раз стоял насмерть между светом и тьмой. Одна ошибка, и люди скажут: «Чего еще ждать от такого наследия?»

Кайрен знал это слишком хорошо, видел процессы над еретиками, над отступниками, над теми, кому не повезло родиться не в той семье. Он видел костры, на которых сжигали не только виновных, но и тех, кто просто оказался рядом. Вина по родству, вина жертвы – несправедливая вещь, но она существовала.

Он снова посмотрел на свои руки. Теперь они казались ему не просто чужими, они казались опасными.

Я докажу.

Мысль пронзила резко, внезапно.

Я докажу, что я – не он. Я докажу, что моя кровь – не приговор. Я буду служить так, как никто не служил. Я буду защищать так, как никто не защищал. Я пролью эту кровь за свет – и если в ней есть тьма, значит, она вытечет вместе с кровью.

Паладин понимал, что это неправильно, что нельзя искупить то, в чем ты не виноват. Понимал, что его происхождение – не его грех. Но понимание было в словах, в логике, а чувство таилось глубже: в костях, в сердце, в той самой крови, которая теперь казалась отравленной. И чувство говорило: ты должен заплатить. За себя, за отца, за то, что выжил.

Почему он стал паладином? Почему из всех путей выбрал этот – самый тяжелый, самый опасный, самый беспощадный? Тогда, в детстве, он думал, что им движет гнев, потом – вера и желание защищать. А теперь, сидя у постели умирающего наставника, он понял: все это было лишь частью правды. Настоящая причина проще и страшнее, и существовала она без его ведома, потому что так решил Талион. Он даровал ему свой свет, и этот свет определил его судьбу.

Служба – не только долг. Это искупление.

Кайрен сражался с тьмой, потому что она была внутри него. Он уничтожал культистов, потому что его отец был одним из них. Он проливал свою кровь за свет, потому что эта кровь была грязной, и только так, только через боль, через служение, через жертву, он мог сделать ее чище.

Я – не он. Я – не он. Я – не он.

Слова стучали в висках, как молот. Паладин повторял их снова и снова, как молитву, как заклинание, как клятву. И он знал, что будет повторять их до самой смерти каждый раз, когда сомнение поднимет голову, когда усталость возьмет верх, когда кто-то спросит: «А ты достоин?»

Эдрик застонал во сне, его спокойное лицо снова исказилось: то ли от боли, то ли от видений, и Авеллар уже по привычке поправил одеяло, подоткнув его край под матрас. Потом вновь посмотрел на старика и вдруг поймал себя на мысли, что не может держать на него обиду. Наставник сделал то, что сделал, и дал тому злому мальчишке из приюта много больше, чем мог бы дать кто-то другой.

Кайрен поднялся, взял со стола бумаги – все, что оставил ему Эдрик, и сунул за пазуху.

Но у двери остановился, обернувшись.

Свеча почти догорела, воск растекся белой лужей, в которой плавал крошечный, угасающий огонек. Еще несколько минут – и он погаснет. Эдрик дышал тяжело, но ровно. Утром он, возможно, придет в себя. Возможно, они поговорят еще раз – о чем-то другом, не о том, что было сказано сегодня. А может, и нет.

— Свет пребудет с тобой, — негромко произнес Кайрен, а после вышел в коридор и тихо закрыл за собой дверь, чтобы не потревожить умирающего.

Снаружи было темно и холодно, в часовне монахи пели вечерний псалом.

Паладин знал, что эта боль останется с ним навсегда, что она будет просыпаться по ночам, когда тишина станет слишком громкой, будет звучать в ушах каждый раз, когда он услышит слово «отец», и будет гнать его вперед быстрее, отчаяннее, чем любой приказ.

Я докажу.

Он повторил это еще раз – неслышно, одними губами, и направился дальше по коридору.

Шаги гулко отдавались под каменными сводами, за окнами шумел ветер. Свеча в келье, оставшейся за спиной, дернулась в последний раз и погасла.