«Есть у тебя любимое мрачное лицо, — промелькнула в голове какая-то утомлённая одинокая мысль. — Ты с ним обычно ходишь и людей пугаешь, паладин»
Ленма слушала его молча. Сидела, прижавшись подбородком к сцепленным в замок тонким пальцам, неотрывно смотрела на Кайрена и не порывалась вставить ни слова. Не потому, что ей нечего было сказать — не бывало такого, чтобы у чародейки на что-то не находилось ответа, — и не потому, что её полностью устраивал этот неестественно спокойный приказной тон — она вообще терпеть не могла, когда кто-то пытался командовать и указывать.
Просто Кайрен говорил то, от чего свербело где-то меж рёбрами, там, где неровно стучало сердце, отравленное вечными опасениями, а теперь ещё и странным, липким ужасом, от которого начинала кружиться голова. Ныли кости, пропитавшиеся страхом. Горели шрамы на руках, скрытые под зеленью ткани. Стучало в висках. Магия, свернувшись в груди, шипела лесной гадюкой.
«Зачем ты это делаешь?»
Почему просто нельзя было сказать, что всё будет хорошо?
Ленма по-кошачьи медленно моргнула, встречая обжигающий взгляд бледно-жёлтых, точно полупрозрачный солнечный свет затяжной зимой, глаз. Авеллар смотрел прямо и решительно, спокойно, но ведьма видела, как лишь пару мгновений назад мужчина так сильно сжал зубы, что на щёках проступили желваки. Не было покоя в его мыслях, не было той невозмутимости, которую он пытался Ленме продать, словно хорошенький товар на рынке. Были только слова, каждое — словно удар молота по наковальне; какими бы легковесными ни казались фразы, слетавшие с уст мужчины, ощущались они как груда раскалённых камней, вдруг заполонившая грудь.
Зачем Кайрен выбирал её?
Молейн прикрыла лицо руками, пряча в ладонях усталый и обречённый вздох. Слова вертелись на языке, зудели на самом его кончике — но она проглатывала их, заталкивала обратно в глотку, давилась собственной едкостью, своим же ядом, хотя больше всего на свете мечтала открыть рот и не дать паладину закончить его речь.
Безопасное место? В Нельхиоре для ведьмы (а для женщины, путешествовавшей в одиночку, и вовсе уж) не было безопасных мест: нигде, ни в одном углу, ни в тени, ни под палящим солнцем, ни в многолюдном шумном городе вроде Илендора, ни в самой захолустной деревеньке под боком у мрачного елового леса. Здесь, в Брегааре, была кровожадная тварь, которая выжрала бы всё её нутро, попадись Ленма ей на глаза. Но мог ли Кайрен обещать, что ничего с чародейкой не случится в его безопасном месте? Что не будет косых взглядов, не будет звериного рыка, не будет жадных всполохов оголодавшего огня?
Останешься одна? Она была одна до Кайрена и останется одна после него — ни семьи, ни близких людей, ни одного человека, которому можно было бы доверить все свои мысли, страхи и боль без оглядки на въевшуюся под кожу тревогу. И неважно, увезёт он её куда-то или нет: это безнадёжное и глухое одиночество было всеобъемлющим, было куда больше, чем всё их недолгое знакомство.
Ленма оторвала ладони от лица и запустила тонкие пальцы в пламя непослушных рыжих волос на висках. Помолчала. Сложила руки перед собой, поднимая на Авеллара взгляд — острый и холодный, как наточенный кинжал в руках убийцы.
Она ненавидела, презирала себя за то, что собиралась сказать.
— Ладно, — коротко обронила Молейн. — Хорошо. Ты меня куда-то отвезёшь. А всех остальных, — она понизила голос, заставляя собеседника вслушиваться в каждое слово, чтобы те отпечатались на чужом сердце, как клеймо, — ты оставишь дожидаться смерти?
Её от себя тошнило.
Она, дурная кровь, Кайрену никем не приходилась — ни сестрой, ни женой, ни даже хорошей подругой, к которой идёшь, когда плохо, когда нужны слова поддержки или просто понимающее молчание. И как бы Ленме ни хотелось, по-настоящему кем-то для Авеллара стать у неё и не получилось бы. Потому что не было в словах и действиях травницы неподдельной искренности — только полуправда, только тщательно взвешенные речи и дрожащие при виде меча пальцы, только вечные сомнения и такие же бесконечные опасения.
Кайрен был хорошим человеком. Добрым, искренним в своих поступках. Преданным. Он помогал тем, кто в этом нуждался, и сражался за свет, ведомый по жизни лишь ему известными обетами и клятвами, движимый пламенем и истовыми молитвами, пусть даже больше не состоял в рядах церковного ордена. Молейн никогда не слышала от него ни одного отказа, ни одного дурного слова — и потому ей было плохо, так тяжело, что еле ворочался язык.
Он ведь Ленме нравился. По-настоящему, по-человечески. Он этого не заслуживал.
Ведьма отчаянно боялась потерять паладина, но ещё больше она боялась его. Его магии, его веры, его расположения. Догматов, которые проповедала его Церковь. Выбора, который перед ним встанет, и выбора, который он вынужден будет сделать.
— Неужели клятвы ордена для тебя больше ничего не значат?
Ленма слышала собственный голос словно со стороны — чужой, лишённый всех эмоций, кроме яростного, горького холода. На обманчиво спокойном выдохе она отсекла чувства, тянущие на дно: стыд, страх, тоску и надрывную злость на саму себя, — и осталась один на один с выученной тактикой защиты.
Всё слишком далеко зашло. Чародейка не могла себе позволить такой слабости, такой беспечной прогулки по лезвию клинка над бездной.
— Разве это не твой долг — помогать тем, кто не может себя защитить? И разве Талион учит, что кого-то нужно спасать в первую очередь, жертвуя жизнями остальных?
Боги старые и новые, да будет проклят этот день.
Легче было отсечь ногу улыбчивому курносому мальчишке, который не умел сидеть на месте и вечно крутился волчком, чем вот так грязно и подло бить Кайрену в спину, лишь бы отвадить, лишь бы вытравить из его головы все эти тяжёлые, душащие мысли.
Когда-то у неё была семья. Мысли порой услужливо подкидывали обрывки воспоминаний: о смехе матери и улыбке отца, о днях, полных золота пшеничных колосьев, и вечерах, когда они с братьями разглядывали небо, усеянное огоньками звёзд. О разговорах, шепотках и тайнах. О доверии, которое держало всех их вместе, о безусловной любви, о поддержке, на которую всегда можно было рассчитывать.
Но когда твоим секретом становится тёмная ворожба, вдруг выясняется, что лучше уж никого к себе не подпускать — целее будешь. И вот от семьи ничего не остаётся, а в каждом встречном начинаешь сомневаться — можно ли открыться или не стоит?
Ленма уже давно не знала, что ей делать с чужой привязанностью — такой одновременно хрупкой и кошмарно опасной, светлой и подставляющей под удар. Ни с кем она не могла быть до конца откровенной, а с Кайреном и подавно, как бы ни хотелось. Как он на чародейку посмотрит, едва узнает, что за магия дремлет в её жилах?
Она не знала, что делать, а потому и делала то, что умела лучше всего.
Кусала протянутую к ней руку.
— Хочешь всех бросить? Хорошо, давай, поехали. Сколько дней езды до твоего безопасного места? Один, два, три? И скольких людей эта тварь ещё успеет сожрать только потому, что ты решил потратить время на меня? — девушка чуть склонила голову, и прядь несобранных волос мягко легла ей на плечо. Она роняла слова так, словно ей это ничего не стоило, но в груди звериным рыком клокотала рвущая сердце безнадёжная скорбь. — Мне не нужно это твоё особое расположение. Я никуда не поеду. Делай то, чему тебя там учили в вашем ордене. Спасай людей.
И вот тогда это началось.
Дрожь, вырвавшаяся из-под земли, сотрясла весь трактир. Заскрежетали по деревянному полу ножки приземистых табуреток, дёрнулись лавки. Затанцевали огни коптивших сальных свечей. Сама по себе приоткрылась и тут же захлопнулась тяжёлая входная дверь. Корчмарь ухватился за стойку, напряжённо наблюдая, как с неё на пол валятся чистые кружки. Ленма, не думая, протянула руку, пригвоздив грозивший перевернуться стакан с Кайреновым пойлом к столу.
Под ухом что-то протяжно заскрипело, и вниз по позвоночнику прошёлся холодок.
Кто-то из пьянчуг свернулся с лавки, лихо приложившись затылком, и по-пёсьи завыл какую-то неразбериху о божьем гневе и каре, ниспосланной им всем за жадность.
— Просили остановиться, а они!.. Единый учит смирению, а мы всё рвёмся: нам надо больше, и больше, и больше!.. — причитал мужик под неопределённое оханье собутыльников. Тряска улеглась. Стены больше не дрожали. — Откусили кусок, который не можем прожевать! И что же теперь? А я вам скажу! Всё это — наше наказание! Нельзя было тревожить землю, нельзя было тревожить мёртвых, нельзя-я-а…
— Дери меня семеро, закройте ему пасть, — рявкнул трактирщик. Нос у него, казалось, раскраснелся ещё больше. — Не то он на нас ещё какую-нибудь беду накликает.
Один из товарищей поднялся на нетвёрдые ноги и наклонился, чтобы поднять мужика с пола.
Ленма молча переглянулась с Кайреном, испуганно выдыхая, а затем посмотрела на стену — туда, откуда доносился еле слышный хруст. По мутноватому стеклу медленно, словно змея по лесной подстилке, ползла косая трещина. Ведьма скользнула по ней взглядом, одновременно с тем медленно ослабляя нервную хватку на кружке с разбавленным водой элем. У неё дрожали пальцы.
Что-то грохнулось оземь у другой стены трактира. Резкий звук во внезапно наступившей тишине, пугающий.
Молейн отвернулась от окошка ровно в тот момент, когда земля вновь содрогнулась.
Стекло с оглушительным треском лопнуло, разлетаясь слезами осколков. Ленма едва успела зажмуриться; левую скулу обожгла тонкая и острая, неприятная боль, но и та вскоре утонула в водовороте развернувшегося вокруг кошмара.
Всё происходило слишком быстро.
Толчки были такой силы, будто сами боги пытаются разверзнуть земную твердь и утянуть их всех в вечный мрак. Опрокидывалась мебель да бочки с пивным, кубарем летели кружки и плошки с едой, рухнул на пол тяжеленный котёл с подогревавшейся похлёбкой, и из очага под ним вверх взметнулся сноп искр.
Встать не получалось. Хотелось хотя бы не упасть с лавки, да и с тем были проблемы.
Стена заскрипела с новой силой, а после взорвалась щепками. По полу, совсем как по окошку лишь несколько секунд назад, поползла трещина.
Здание застонало, закряхтело, заскрежетало, и сквозь его вой и раздающийся из-под земли гул послышались вопли — протяжные и громкие, полные ужаса и отчаяния. Так кричат люди, которые понимают, что скоро умрут, что смерть уже пришла и дышит им в затылок.
А потом всё рухнуло.
В бездну.
~ ~ ~
Ленма не помнила, как падала, не помнила, как удар от приземления вышиб из неё весь дух, и в первые мгновения после того, как сознание к ней вернулось, не помнила даже, что случилось за несколько минут — а может, часов или дней? — до… этого.
Ощущения и воспоминания возвращались неровными, нервными волнами, вырывая из забытья, заставляя пробуждаться после страшного сна. Ведь не могло же такое случиться на самом деле, правда?
Первый осознанный вдох отдался острой болью в боку, и это привело её в чувство. Молейн еле слышно простонала что-то сквозь сжатые зубы и открыла глаза, которые тут же заслезились от попавшей в них пыли. Зрение было мутным, как если бы она смотрела на мир сквозь толстое грязное стёклышко, а мысли — вязкими, будто смола, и неповоротливыми, словно громадный замшелый валун, преграждающий путь горному ручейку. Чародейка на пару мгновений зажмурилась и несколько раз моргнула, пока образы не перестали расплываться.
Перед ней лежал обломок стола, и на щербатом краю в тусклом свете влажно поблёскивал багрянец.
Нет. Боги, нет. Она не хотела об этом думать.
Ленме повезло: её не похоронило под завалами из треснувшего дерева и безмолвных серых камней, — и всё же выбраться оказалось непросто. С большим трудом ей удалось сдвинуть несколько досок и выскользнуть из-под них, едва сдерживая злые горячие слёзы — бок при каждом движении отдавался такой яростной болью, что у травницы перехватывало дыхание. Встать на ноги получилось не с первой попытки, а вот выпрямиться не вышло совсем. Удивительно, с неуместным смешком подумала Молейн, что у неё всего-то ребро треснуло, а не колени размозжило к бесовой матери.
Что-то тёплое текло из разбитого виска, заливая ухо. Саднило затылок. Девушка осторожно подняла руку, ощупывая глубокую царапину под волосами, и бездумно взглянула на свои тонкие пальцы, окрашенные рдяными мазками крови. Голова кружилась. Тошнило.
И тут одна мысль прорезала звенящую пустоту в оглушённом разуме. Впилась иголками, вцепилась клещами.
Кайрен.
— Кайрен?
Её хриплый голос прокатился над обломками здания и отразился едва уловимым эхом от каменных стен. Ленме было не до того, чтобы осматриваться вокруг и размышлять, куда и как глубоко вниз их стряхнула со своей спины мать-земля; нет, сейчас взгляд ведьмы скользил по царившему вокруг хаосу, пытаясь уловить хоть один намёк на движение. Она позвала ещё раз, и ещё, и ещё, и с каждым мгновением тишины сердце стучало о клетку рёбер всё сильнее и сильнее. Страх затопил голову, хлынул в тело, камнем осел в животе.
То и дело оскальзываясь на разбитых досках и прижимая руку к боку в надежде хоть как-то унять боль, Молейн двинулась вперёд. Она оглядывала завалы в надежде выцепить взором хоть что-то — золото волос, рукоять верного меча, клочок знакомой одежды — и осторожно сдвигала обломки, молясь лишь о том, чтобы Кайрен был где-то здесь. Чтобы Кайрен был жив. Бездна, сколько же Ленма ему наговорила, какие ужасные, гадкие слова!..
Она же не переживёт, если потеряет его.
Ворожея запнулась обо что-то куда мягче дерева и медленно опустила взгляд под ноги. Из-под расколовшейся надвое лавки торчала чья-то рука, а совсем рядом лежал старый котёл с остатками луковой похлёбки, прилипшей к стенкам. Ленма шагнула чуть в сторону и замерла: прямо на неё, выпучив глаза, таращился трактирщик с застывшей на губах кровью. Увесистая старая посудина размозжила несчастному половину головы.
Девушка выдохнула на три счёта, тщетно пытаясь унять дрожь в руках, и отвернулась.
И вот тогда она его увидела.
Авеллар не двигался.
Тревога оттеснила боль на задний план. Молейн оказалась подле паладина за считанные мгновения, отбрасывая в сторону полукружье расколовшейся бочки из-под дрянного пива. Протянула руку, оттягивая ворот чужой одежды, трясущимися пальцами нащупала место, где на шее располагалась пульсирующая жилка.
Почти со слезами выдохнула, ощутив слабый ток крови.
Жив. Кайрен жив, хвала всем богам.
Осознание почти лишило её сил.
— Кайрен, ты слышишь меня?
Ленма осторожно, насколько смогла, высвободила паладина из-под завалов, а после ощупала его голову. Где-то сбоку кровоточила рана, и вид не своей крови вдруг пронял травницу до озноба. «А если не выживет? Что, если он умрёт?» — колоколом застучали в висках оглушительные мысли, и у неё вдруг перехватило дыхание.
Что ей без него делать?
«Успокойся, — каркающий голос сварливой старухи-наставницы отрезал Молейн от паники. Разум всегда говорил с ней голосом Мавы. Потому что только Мава умела сохранять непоколебимое спокойствие, потому что только Мава никогда не поддавалась смятению, потому что только Мава могла бы привести Ленму в чувство, что бы ни происходило. — Раны на голове всегда сильно кровят. Ты же это знаешь. Соберись. Возьми себя в руки»
Чародейка вдохнула и выдохнула. Вдохнула. Выдохнула. Зажмурилась от боли, вновь прострелившей бок. Ухватилась пальцами за рукоять старого, но заточенного кинжала, и, почти не думая, взрезала тонкую ткань нижнего платья, распарывая подол на лоскуты. Лучше, чем ничего — а посреди Бездна знает какой дыры выбирать особо и не приходилось.
Ленма села рядом, аккуратно перекладывая голову Кайрена к себе на колени, и крепко прижала к кровоточащей ссадине на его голове сложенный в несколько раз отрез ткани. Так можно будет для начала хоть кровь остановить, а уж потом она решит, что делать дальше.
Девушка прислонилась спиной к вздымавшейся из-под обломков, как надгробие из-под земли, тяжёлой деревянной столешнице, разбившейся напополам, и не без труда нашла положение, в котором было не больно дышать. Затем запрокинула голову и взглянула наверх — туда, где над головой зиял неровный оскал расколовшегося пещерного свода.
Отредактировано Ленма Молейн (Вчера 07:46:54)
- Подпись автора
если бы могли,
сожгли бы на кострах
