«Стоило ли писать?»

Ленма в очередной раз обвела взглядом оживлённую площадь — сердце Брегаара: неподалёку дородная женщина с покрытыми платком волосами переругивалась с торговцем из-за тухлой рыбы (вонь в раскалённом воздухе стояла отвратительная), на другой стороне агоры носилась чумазая ребятня; где-то со стороны вдруг донёсся раскатистый смех — такой странный, чужеродный звук. Как будто не к месту и не к времени, словно неудачная шутка, после которой в беседе наступает оглушительная тишина.

Взор льдисто-голубых глаз задержался на местной церквушке — небольшом деревянном здании, что пыталось подражать большим городским храмам с их острыми, взлетающими к небесам шпилями. Внутри чародейка не была — решила, так уж и быть, не пятнать святое место своим нечестивым присутствием, — но что-то ей подсказывало: истово молились в последние дни даже те, кто в обычное время в церкви почти не появлялся.

А что остаётся делать, когда по округе шастает твоя возможная погибель?

«Или не стоило?..»

Ленма до сих пор не была уверена, что поступила правильно. Одно дело — просить о сопровождении, когда вздумалось пробираться через топи или любые крайне сомнительные места, или спрятаться за чужой спиной от крайне назойливого (и пьяного вдрызг) претендента на руку, сердце и житие долгое и счастливое. Потаскаться по лесу, в сугробах по пояс, потому что где-то в чаще, говорят, бродит дюже злой медведь-шатун, но вот именно там же можно насобирать рябину с облепихой. Это всё — блажь, почти даже безобидная. Возможно, не считая медведя. И утопцев. И волчьего капкана, в который они однажды чуть не попали.

Но просить приехать, когда по окрестностям ходит что-то неизвестное, жадное до мяса и алкающее крови?

Ведьма отбивала пальцами по перилам неровный, нервный ритм. Невидящий, расфокусированный взгляд так и застыл на храме — маленьком оплоте спокойствия среди вздымающихся волн тревоги.

В голове закрутился уже целый клубок мыслей, но стоило магии затопить вязкий, словно кисель, прогретый воздух, всё разом стихло.

Она бы узнала Кайрена среди многолюдной толпы — нутром бы почуяла, даже выколи ей глаза. Ленма обернулась, встречая внимательный и привычно усталый взгляд паладина, и, вопреки всем сомнениям, где-то в глубине души травница почувствовала постыдное облегчение.

Тёмная чародейка не должна была радоваться присутствию пусть и бывшего, но всё же слуги Церкви. Но, раз уж на то пошло, не стоило и спасать его несколько лет тому назад. Не надо было позволять родиться какой-то странной, изредка пугающей Молейн привязанности. Не впускать в свою жизнь. Не искать помощи, зная, что старый знакомый не сможет отказать.

И не писать писем.

Не ждать встреч.

Ленма моргнула, не ёжась под пристальным взглядом бледно-жёлтых глаз, и с привычной небрежностью отмахнулась от засевшего в костях застарелого напряжения. Видят боги, девушка была рада видеть Кайрена.

А потом паладин открыл рот.

Ведьма тяжело вздохнула и, не стесняясь, закатила глаза.

Ну конечно. Кайрен Авеллар себе не изменял: не успев приехать, тут же начал читать ей нотации.

Как утро в деревне начиналось одинаково, так и каждая их встреча проходила по одному и тому же сценарию. Но в этот раз Ленма даже ни в чём не виновата!

— Благороднейший господин, бьюсь челом о пыльну землю подле ваших ног. Ума не приложу, как же взбрело мне в дурную голову побеспокоить ваше паладиншество! — едко прошипела Молейн в ответ, стрельнув острым взглядом в слишком уж любопытного прохожего; мужик поспешил ретироваться, скрываясь из поля зрения. — Извини, солнце моё, а ты ждал письмо от короля, может быть?

Ну правда, почему Кайрен опять обвинял её? Когда Ленма успела так провиниться, что Авеллар обзавёлся сплошными предрассудками на её счёт? Еле слышно бурча под нос что-то про несправедливость светлейших суждений, травница поднялась со своего местечка на тенистой террасе и послушно последовала за паладином в таверну — а что оставалось делать, раз тот с невозмутимой уверенностью громадного корабля направился прямо под своды «Сбитого голубя»?

И кто вообще давал название этому трактиру?..

Внутри было тихо и совсем не людно: по лавкам у стены расселись пара-тройка заядлых гуляк, готовых начать пить хоть с восходом солнца, да в углу с плошкой жидкой луковой похлёбки расположился приезжий торговец — Ленма видела его пару раз на площади за лотком с товарами. Они прибыли в Брегаар примерно в одно время — да так здесь и застряли.

Молейн вздохнула, усаживаясь за грубо обтёсанный деревянный стол, и сцепила руки перед собой. Помолчала, поглядев куда-то в сторону, потом вернула внимание к Кайрену, всматриваясь в его лицо. Сколько бы Авеллар ни брюзжал, как вечно утомлённый миром и нескончаемыми проблемами старик, чародейка знала: что бы ни случилось и что бы она сейчас ни сказала, он выслушает всё до последнего слова, допьёт кислющее пиво, встанет, прихватив верный клеймор, и пойдёт решать её проблемы. Как всегда.

«Так не должно быть», — промелькнула в голове мысль, ядовитая, как сок волчеягодника.

Ленма, разжав руки, устало потёрла лоб.

— Я тут проездом. Старая знакомая пригласила.

Старой знакомой была хозяйка местной лавки с травами, ведьма по имени Мевра. У Мевры глаза — зелень лесов, волосы — колосья пшеницы; Мевра хромала на правую ногу и знала столько рецептов ядов да снадобий, что и жизни не хватило бы, чтобы их все запомнить. С Ленмой знаниями она делилась за помощь: перебрать запасы трав, сходить вместе с ней в соседнюю рощу за корнями кровохлёбки, собрать вязанки из полыни и ромашки.

— И нет, это не я выпустила… то, что там выпустилось, — чародейка недовольно цокнула языком, покачала головой. — И нет, я не сначала узнала, что в округе что-то стряслось, а потом специально сюда поехала, а сперва приехала, а потом уже всё случилось. Перестань — слышишь? — смотреть на меня так, будто я тут корень всех бед, — она многозначительно погрозила Кайрену пальцем, прекрасно зная, что его это не тронет. Ну а когда Авеллара вообще эти аргументы волновали?

С глухим стуком встали на стол две тарелки с кусками закрытого ягодного пирога. Ленма взглянула на угощение, отстранённо про себя отмечая, насколько же сильно тёртая с сахаром брусника напоминает крошево из крови и пережёванного мяса.

— Основное ты знаешь: шахты, рухнувшая стена, руины… Они, считай, шкатулку с сокровищами открыли. Только вместо рубинов, изумрудов и драгоценностей ручной работы в шкатулочке оказалась какая-то древняя голодная… — девушка махнула рукой в воздухе, пытаясь подобрать наименее грязное из всех ругательств, которые лезли ей в голову, но в конце концов сдалась и не стала заканчивать мысль. Была уверена — Кайрен её понял. — И с тех пор зверюшка шатается где-то по окрестностям. Вылезает из-под земли в сумерках, устраивает себе роскошный ужин и снова скрывается. Зрелище… жутковатое, — Ленма чуть поморщилась, медленно поворачивая тарелку с пирогом на столе из стороны в сторону. — Глодает до костей, выворачивает рёбра, выедает из брюха всё вместе с мясом. Рвёт тела на куски.

Кто-то из местных пьянчуг с размаху водрузил деревянную кружку на стол. Ведьма дрогнула, бросая в их сторону быстрый взгляд, а после вновь принялась разглядывать кусок пирога.

— Тут… Намедни сын старосты решил побахвалиться: собрал себе компанию таких же отчаянных глупцов, сказал, что не может быть эта тварь опаснее разъярённого медведя, и отцу гордо заявил, что освободит поселение от гнёта чудовища. От увещеваний отмахнулся, — травница вздохнула. — Полезли в шахты. Никто не вернулся.

Молейн подняла взор на Кайрена, отодвигая тарелку с нетронутым пирогом — кусок в горло не лез, — и снова сцепила руки перед собой на столе.

— Кайрен, прости. Я до сих пор не знаю, стоило ли тебе писать, — честно призналась она, с тревогой заглядывая в бледно-жёлтые глаза паладина. — Это всё-таки не просьба сопроводить одинокую девушку с одного конца провинции на другой, а… — Ленма запнулась, покатав слова на языке, и медленно выдохнула, вновь не заканчивая фразу. — Просто мне стало страшно. А ты… В общем, я планировала пожить ещё немного — кто-то же должен будет доставлять тебе сплошные проблемы, — чародейка натянуто улыбнулась, крепче сжимая пальцы.

Просто ей больше некому было написать. Не было среди её знакомых да немногочисленных товарищей ни тех, кому досталась бы хоть толика паладинской доброты и терпения, ни тех, кто рискнул бы жизнью ради непутёвой девчонки.

Никто не приезжал, если попросить, не лез в самую топь и глушь за обыкновенное «спасибо».

Никто, Бездна раздери, не покупал ей сладости при каждой встрече.

Никто, кроме Кайрена.

Как бы иронично это ни звучало, у ведьмы никого не было, кроме паладина.

И это осознание порой пугало с той же силой, что и грело душу.

— Из рудокопов, к слову, выбрался только один, — это было ни разу не к слову, но Ленма нервничала, а потому и меняла темы как вздумается. — Парнишка, ещё младше меня. Только-только третий десяток разменял. Если хочешь, можем попробовать с ним… поговорить? Если он в состоянии беседовать, конечно. Или я тебе покажу, где эти бесовы шахты. Только скажи, пожалуйста, что всё хорошо будет, ладно? Не делай это своё любимое мрачное лицо.

Подпись автора

если бы могли,
сожгли бы на кострах

«Есть у тебя любимое мрачное лицо, — промелькнула в голове какая-то утомлённая одинокая мысль. — Ты с ним обычно ходишь и людей пугаешь, паладин»

Ленма слушала его молча. Сидела, прижавшись подбородком к сцепленным в замок тонким пальцам, неотрывно смотрела на Кайрена и не порывалась вставить ни слова. Не потому, что ей нечего было сказать — не бывало такого, чтобы у чародейки на что-то не находилось ответа, — и не потому, что её полностью устраивал этот неестественно спокойный приказной тон — она вообще терпеть не могла, когда кто-то пытался командовать и указывать.

Просто Кайрен говорил то, от чего свербело где-то меж рёбрами, там, где неровно стучало сердце, отравленное вечными опасениями, а теперь ещё и странным, липким ужасом, от которого начинала кружиться голова. Ныли кости, пропитавшиеся страхом. Горели шрамы на руках, скрытые под зеленью ткани. Стучало в висках. Магия, свернувшись в груди, шипела лесной гадюкой.

«Зачем ты это делаешь?»

Почему просто нельзя было сказать, что всё будет хорошо?

Ленма по-кошачьи медленно моргнула, встречая обжигающий взгляд бледно-жёлтых, точно полупрозрачный солнечный свет затяжной зимой, глаз. Авеллар смотрел прямо и решительно, спокойно, но ведьма видела, как лишь пару мгновений назад мужчина так сильно сжал зубы, что на щёках проступили желваки. Не было покоя в его мыслях, не было той невозмутимости, которую он пытался Ленме продать, словно хорошенький товар на рынке. Были только слова, каждое — словно удар молота по наковальне; какими бы легковесными ни казались фразы, слетавшие с уст мужчины, ощущались они как груда раскалённых камней, вдруг заполонившая грудь.

Зачем Кайрен выбирал её?

Молейн прикрыла лицо руками, пряча в ладонях усталый и обречённый вздох. Слова вертелись на языке, зудели на самом его кончике — но она проглатывала их, заталкивала обратно в глотку, давилась собственной едкостью, своим же ядом, хотя больше всего на свете мечтала открыть рот и не дать паладину закончить его речь.

Безопасное место? В Нельхиоре для ведьмы (а для женщины, путешествовавшей в одиночку, и вовсе уж) не было безопасных мест: нигде, ни в одном углу, ни в тени, ни под палящим солнцем, ни в многолюдном шумном городе вроде Илендора, ни в самой захолустной деревеньке под боком у мрачного елового леса. Здесь, в Брегааре, была кровожадная тварь, которая выжрала бы всё её нутро, попадись Ленма ей на глаза. Но мог ли Кайрен обещать, что ничего с чародейкой не случится в его безопасном месте? Что не будет косых взглядов, не будет звериного рыка, не будет жадных всполохов оголодавшего огня?

Останешься одна? Она была одна до Кайрена и останется одна после него — ни семьи, ни близких людей, ни одного человека, которому можно было бы доверить все свои мысли, страхи и боль без оглядки на въевшуюся под кожу тревогу. И неважно, увезёт он её куда-то или нет: это безнадёжное и глухое одиночество было всеобъемлющим, было куда больше, чем всё их недолгое знакомство.

Ленма оторвала ладони от лица и запустила тонкие пальцы в пламя непослушных рыжих волос на висках. Помолчала. Сложила руки перед собой, поднимая на Авеллара взгляд — острый и холодный, как наточенный кинжал в руках убийцы.

Она ненавидела, презирала себя за то, что собиралась сказать.

— Ладно, — коротко обронила Молейн. — Хорошо. Ты меня куда-то отвезёшь. А всех остальных, — она понизила голос, заставляя собеседника вслушиваться в каждое слово, чтобы те отпечатались на чужом сердце, как клеймо, — ты оставишь дожидаться смерти?

Её от себя тошнило.

Она, дурная кровь, Кайрену никем не приходилась — ни сестрой, ни женой, ни даже хорошей подругой, к которой идёшь, когда плохо, когда нужны слова поддержки или просто понимающее молчание. И как бы Ленме ни хотелось, по-настоящему кем-то для Авеллара стать у неё и не получилось бы. Потому что не было в словах и действиях травницы неподдельной искренности — только полуправда, только тщательно взвешенные речи и дрожащие при виде меча пальцы, только вечные сомнения и такие же бесконечные опасения.

Кайрен был хорошим человеком. Добрым, искренним в своих поступках. Преданным. Он помогал тем, кто в этом нуждался, и сражался за свет, ведомый по жизни лишь ему известными обетами и клятвами, движимый пламенем и истовыми молитвами, пусть даже больше не состоял в рядах церковного ордена. Молейн никогда не слышала от него ни одного отказа, ни одного дурного слова — и потому ей было плохо, так тяжело, что еле ворочался язык.

Он ведь Ленме нравился. По-настоящему, по-человечески. Он этого не заслуживал.

Ведьма отчаянно боялась потерять паладина, но ещё больше она боялась его. Его магии, его веры, его расположения. Догматов, которые проповедала его Церковь. Выбора, который перед ним встанет, и выбора, который он вынужден будет сделать.

— Неужели клятвы ордена для тебя больше ничего не значат?

Ленма слышала собственный голос словно со стороны — чужой, лишённый всех эмоций, кроме яростного, горького холода. На обманчиво спокойном выдохе она отсекла чувства, тянущие на дно: стыд, страх, тоску и надрывную злость на саму себя, — и осталась один на один с выученной тактикой защиты.

Всё слишком далеко зашло. Чародейка не могла себе позволить такой слабости, такой беспечной прогулки по лезвию клинка над бездной.

— Разве это не твой долг — помогать тем, кто не может себя защитить? И разве Талион учит, что кого-то нужно спасать в первую очередь, жертвуя жизнями остальных?

Боги старые и новые, да будет проклят этот день.

Легче было отсечь ногу улыбчивому курносому мальчишке, который не умел сидеть на месте и вечно крутился волчком, чем вот так грязно и подло бить Кайрену в спину, лишь бы отвадить, лишь бы вытравить из его головы все эти тяжёлые, душащие мысли.

Когда-то у неё была семья. Мысли порой услужливо подкидывали обрывки воспоминаний: о смехе матери и улыбке отца, о днях, полных золота пшеничных колосьев, и вечерах, когда они с братьями разглядывали небо, усеянное огоньками звёзд. О разговорах, шепотках и тайнах. О доверии, которое держало всех их вместе, о безусловной любви, о поддержке, на которую всегда можно было рассчитывать.

Но когда твоим секретом становится тёмная ворожба, вдруг выясняется, что лучше уж никого к себе не подпускать — целее будешь. И вот от семьи ничего не остаётся, а в каждом встречном начинаешь сомневаться — можно ли открыться или не стоит?

Ленма уже давно не знала, что ей делать с чужой привязанностью — такой одновременно хрупкой и кошмарно опасной, светлой и подставляющей под удар. Ни с кем она не могла быть до конца откровенной, а с Кайреном и подавно, как бы ни хотелось. Как он на чародейку посмотрит, едва узнает, что за магия дремлет в её жилах?

Она не знала, что делать, а потому и делала то, что умела лучше всего.

Кусала протянутую к ней руку.

— Хочешь всех бросить? Хорошо, давай, поехали. Сколько дней езды до твоего безопасного места? Один, два, три? И скольких людей эта тварь ещё успеет сожрать только потому, что ты решил потратить время на меня? — девушка чуть склонила голову, и прядь несобранных волос мягко легла ей на плечо. Она роняла слова так, словно ей это ничего не стоило, но в груди звериным рыком клокотала рвущая сердце безнадёжная скорбь. — Мне не нужно это твоё особое расположение. Я никуда не поеду. Делай то, чему тебя там учили в вашем ордене. Спасай людей.

И вот тогда это началось.

Дрожь, вырвавшаяся из-под земли, сотрясла весь трактир. Заскрежетали по деревянному полу ножки приземистых табуреток, дёрнулись лавки. Затанцевали огни коптивших сальных свечей. Сама по себе приоткрылась и тут же захлопнулась тяжёлая входная дверь. Корчмарь ухватился за стойку, напряжённо наблюдая, как с неё на пол валятся чистые кружки. Ленма, не думая, протянула руку, пригвоздив грозивший перевернуться стакан с Кайреновым пойлом к столу.

Под ухом что-то протяжно заскрипело, и вниз по позвоночнику прошёлся холодок.

Кто-то из пьянчуг свернулся с лавки, лихо приложившись затылком, и по-пёсьи завыл какую-то неразбериху о божьем гневе и каре, ниспосланной им всем за жадность.

— Просили остановиться, а они!.. Единый учит смирению, а мы всё рвёмся: нам надо больше, и больше, и больше!.. — причитал мужик под неопределённое оханье собутыльников. Тряска улеглась. Стены больше не дрожали. — Откусили кусок, который не можем прожевать! И что же теперь? А я вам скажу! Всё это — наше наказание! Нельзя было тревожить землю, нельзя было тревожить мёртвых, нельзя-я-а…

— Дери меня семеро, закройте ему пасть, — рявкнул трактирщик. Нос у него, казалось, раскраснелся ещё больше. — Не то он на нас ещё какую-нибудь беду накликает.

Один из товарищей поднялся на нетвёрдые ноги и наклонился, чтобы поднять мужика с пола.

Ленма молча переглянулась с Кайреном, испуганно выдыхая, а затем посмотрела на стену — туда, откуда доносился еле слышный хруст. По мутноватому стеклу медленно, словно змея по лесной подстилке, ползла косая трещина. Ведьма скользнула по ней взглядом, одновременно с тем медленно ослабляя нервную хватку на кружке с разбавленным водой элем. У неё дрожали пальцы.

Что-то грохнулось оземь у другой стены трактира. Резкий звук во внезапно наступившей тишине, пугающий.

Молейн отвернулась от окошка ровно в тот момент, когда земля вновь содрогнулась.

Стекло с оглушительным треском лопнуло, разлетаясь слезами осколков. Ленма едва успела зажмуриться; левую скулу обожгла тонкая и острая, неприятная боль, но и та вскоре утонула в водовороте развернувшегося вокруг кошмара.

Всё происходило слишком быстро.

Толчки были такой силы, будто сами боги пытаются разверзнуть земную твердь и утянуть их всех в вечный мрак. Опрокидывалась мебель да бочки с пивным, кубарем летели кружки и плошки с едой, рухнул на пол тяжеленный котёл с подогревавшейся похлёбкой, и из очага под ним вверх взметнулся сноп искр.

Встать не получалось. Хотелось хотя бы не упасть с лавки, да и с тем были проблемы.

Стена заскрипела с новой силой, а после взорвалась щепками. По полу, совсем как по окошку лишь несколько секунд назад, поползла трещина.

Здание застонало, закряхтело, заскрежетало, и сквозь его вой и раздающийся из-под земли гул послышались вопли — протяжные и громкие, полные ужаса и отчаяния. Так кричат люди, которые понимают, что скоро умрут, что смерть уже пришла и дышит им в затылок.

А потом всё рухнуло.

В бездну.

~ ~ ~

Ленма не помнила, как падала, не помнила, как удар от приземления вышиб из неё весь дух, и в первые мгновения после того, как сознание к ней вернулось, не помнила даже, что случилось за несколько минут — а может, часов или дней? — до… этого.

Ощущения и воспоминания возвращались неровными, нервными волнами, вырывая из забытья, заставляя пробуждаться после страшного сна. Ведь не могло же такое случиться на самом деле, правда?

Первый осознанный вдох отдался острой болью в боку, и это привело её в чувство. Молейн еле слышно простонала что-то сквозь сжатые зубы и открыла глаза, которые тут же заслезились от попавшей в них пыли. Зрение было мутным, как если бы она смотрела на мир сквозь толстое грязное стёклышко, а мысли — вязкими, будто смола, и неповоротливыми, словно громадный замшелый валун, преграждающий путь горному ручейку. Чародейка на пару мгновений зажмурилась и несколько раз моргнула, пока образы не перестали расплываться.

Перед ней лежал обломок стола, и на щербатом краю в тусклом свете влажно поблёскивал багрянец.

Нет. Боги, нет. Она не хотела об этом думать.

Ленме повезло: её не похоронило под завалами из треснувшего дерева и безмолвных серых камней, — и всё же выбраться оказалось непросто. С большим трудом ей удалось сдвинуть несколько досок и выскользнуть из-под них, едва сдерживая злые горячие слёзы — бок при каждом движении отдавался такой яростной болью, что у травницы перехватывало дыхание. Встать на ноги получилось не с первой попытки, а вот выпрямиться не вышло совсем. Удивительно, с неуместным смешком подумала Молейн, что у неё всего-то ребро треснуло, а не колени размозжило к бесовой матери.

Что-то тёплое текло из разбитого виска, заливая ухо. Саднило затылок. Девушка осторожно подняла руку, ощупывая глубокую царапину под волосами, и бездумно взглянула на свои тонкие пальцы, окрашенные рдяными мазками крови. Голова кружилась. Тошнило.

И тут одна мысль прорезала звенящую пустоту в оглушённом разуме. Впилась иголками, вцепилась клещами.

Кайрен.

— Кайрен?

Её хриплый голос прокатился над обломками здания и отразился едва уловимым эхом от каменных стен. Ленме было не до того, чтобы осматриваться вокруг и размышлять, куда и как глубоко вниз их стряхнула со своей спины мать-земля; нет, сейчас взгляд ведьмы скользил по царившему вокруг хаосу, пытаясь уловить хоть один намёк на движение. Она позвала ещё раз, и ещё, и ещё, и с каждым мгновением тишины сердце стучало о клетку рёбер всё сильнее и сильнее. Страх затопил голову, хлынул в тело, камнем осел в животе.

То и дело оскальзываясь на разбитых досках и прижимая руку к боку в надежде хоть как-то унять боль, Молейн двинулась вперёд. Она оглядывала завалы в надежде выцепить взором хоть что-то — золото волос, рукоять верного меча, клочок знакомой одежды — и осторожно сдвигала обломки, молясь лишь о том, чтобы Кайрен был где-то здесь. Чтобы Кайрен был жив. Бездна, сколько же Ленма ему наговорила, какие ужасные, гадкие слова!..

Она же не переживёт, если потеряет его.

Ворожея запнулась обо что-то куда мягче дерева и медленно опустила взгляд под ноги. Из-под расколовшейся надвое лавки торчала чья-то рука, а совсем рядом лежал старый котёл с остатками луковой похлёбки, прилипшей к стенкам. Ленма шагнула чуть в сторону и замерла: прямо на неё, выпучив глаза, таращился трактирщик с застывшей на губах кровью. Увесистая старая посудина размозжила несчастному половину головы.

Девушка выдохнула на три счёта, тщетно пытаясь унять дрожь в руках, и отвернулась.

И вот тогда она его увидела.

Авеллар не двигался.

Тревога оттеснила боль на задний план. Молейн оказалась подле паладина за считанные мгновения, отбрасывая в сторону полукружье расколовшейся бочки из-под дрянного пива. Протянула руку, оттягивая ворот чужой одежды, трясущимися пальцами нащупала место, где на шее располагалась пульсирующая жилка.

Почти со слезами выдохнула, ощутив слабый ток крови.

Жив. Кайрен жив, хвала всем богам.

Осознание почти лишило её сил.

— Кайрен, ты слышишь меня?

Ленма осторожно, насколько смогла, высвободила паладина из-под завалов, а после ощупала его голову. Где-то сбоку кровоточила рана, и вид не своей крови вдруг пронял травницу до озноба. «А если не выживет? Что, если он умрёт?» — колоколом застучали в висках оглушительные мысли, и у неё вдруг перехватило дыхание.

Что ей без него делать?

«Успокойся, — каркающий голос сварливой старухи-наставницы отрезал Молейн от паники. Разум всегда говорил с ней голосом Мавы. Потому что только Мава умела сохранять непоколебимое спокойствие, потому что только Мава никогда не поддавалась смятению, потому что только Мава могла бы привести Ленму в чувство, что бы ни происходило. — Раны на голове всегда сильно кровят. Ты же это знаешь. Соберись. Возьми себя в руки»

Чародейка вдохнула и выдохнула. Вдохнула. Выдохнула. Зажмурилась от боли, вновь прострелившей бок. Ухватилась пальцами за рукоять старого, но заточенного кинжала, и, почти не думая, взрезала тонкую ткань нижнего платья, распарывая подол на лоскуты. Лучше, чем ничего — а посреди Бездна знает какой дыры выбирать особо и не приходилось.

Ленма села рядом, аккуратно перекладывая голову Кайрена к себе на колени, и крепко прижала к кровоточащей ссадине на его голове сложенный в несколько раз отрез ткани. Так можно будет для начала хоть кровь остановить, а уж потом она решит, что делать дальше.

Девушка прислонилась спиной к вздымавшейся из-под обломков, как надгробие из-под земли, тяжёлой деревянной столешнице, разбившейся напополам, и не без труда нашла положение, в котором было не больно дышать. Затем запрокинула голову и взглянула наверх — туда, где над головой зиял неровный оскал расколовшегося пещерного свода.

Отредактировано Ленма Молейн (2026-05-05 07:46:54)

Подпись автора

если бы могли,
сожгли бы на кострах

В воздухе, в столпе тусклого сероватого света танцевала ещё не успевшая улечься пыль. Где-то наверху, далеко-далеко, виднелся клочок неба — издевательски голубого, ясного и яркого, словно застывшего в пасти у рухнувшего пещерного свода, который скалился теперь холодным камнем. Под землёй было ощутимо прохладнее, но Ленма не понимала, отчего её бил озноб — от замогильного холода, которым веяло от молчаливых древних стен, или от накатывавшей волнами тревоги.

Где-то на задворках разума, заполненного, пусть и обузданным, но всё же резким, отчаянным страхом за Кайрена, могильным червём копошилась одна мысль — дрожь, прокатившаяся по земле предгорий, сбросила их прямо в пасть к чудовищу. В его лапы. Разбудила эту неведомую тварь, завлекла грохотом. Когда монстр, державший в страхе всю округу, сюда доберётся — лишь вопрос времени.

И когда он отведает свежего мяса да крови — тоже.

Девушка вдохнула слишком порывисто и глубоко, и бок вновь пронзила острая, жгучая боль. Ленма сжала зубы до скрежета, давясь стоном, и замерла, выжидая, пока вспышка рези утихнет. После очень медленно и осторожно опустила голову, отнимая вымокшую тряпицу от раны Авеллара. Ссадина ещё кровоточила, но уже не так сильно, и чародейку это слегка успокоило. Она перевела взор на осколок стекла, торчавший из бедра паладина, и поморщилась: на первый взгляд выглядело ранение не особо паршиво, но ежели окажется, что обломок засел глубоко в плоти, помочь Молейн вряд ли сможет. «Самой бы кто помог, — мысль отдалась эхом усталости во всём теле, горечью безнадёжности на прикушенном языке. — Почему боги не даровали мне силу исцелять?»

И вот тогда Кайрен очнулся.

Открыл глаза — жёлтые, как далёкое зимнее солнце, как первые цветы весеннего горицвета.

Если бы Ленма могла себе позволить, то расплакалась бы от облегчения. «Живой, ты живой, слава всем богам»

— Ты только резко не… — договорить она не успела — Авеллар, явно не настроенный на то, чтобы дать телу и разуму немного прийти в себя, уже начал подниматься с обломков.

Поджав губы, чародейка напряжённо наблюдала за ним, беспокоясь, как бы паладин не решил завалиться куда-нибудь набок. Понимала: резво дёрнуться вперёд, чтобы его удержать, не то что не успеет — не сможет. Но обошлось: Кайрен сел рядом, привалившись спиной к столешнице, и Молейн выдохнула — на этот раз неглубоко, стараясь не тревожить ребро, — после чего прикрыла глаза. Теперь, когда страх за друга — друга?.. — улёгся, усталость вдруг навалилась со страшной силой, рождая желание свернуться клубком на осколках брегаарской жизни и каменном крошеве и не шевелиться, пока не уйдёт опоясывающая всё тело боль.

Прикосновение к предплечью Ленма почти не ощутила — отвлекала пульсация в разбитом виске, такая раздражающая, ноющая, бьющаяся в ритме сердца. А вот тепло, родившееся под чужой ладонью и очень быстро переросшее в ощутимое жжение, привело её в чувство сразу: травница непроизвольно дрогнула, разомкнув веки, и замерла, встречая залитый золотом взгляд.

Сохрани её Триликая.

Паладин обратился к магии света.

«А чего ты ожидала?» — пронеслась в голове безутешная мысль, и Молейн сильнее навалилась на столешницу спиной, стараясь, чтобы не сбилось и без того частое и поверхностное дыхание. В самом деле, чего она ожидала? С треснувшим ребром далеко не уйти, а уж о том, чтобы петлять в бесконечных подземных коридорах и пытаться не попасться на глаза живущей здесь неведомой бестии, и вовсе не могло быть и речи. Для Кайрена единственный выход — обратиться к целительному колдовству, а для Ленмы — прикусить язык, не возражать и, видимо, терпеть.

Авеллар ведь наверняка должен был что-то подозревать. И пусть они никогда прямо об этом не говорили, выходить на этот диалог или давать ему лишние поводы додумывать чародейка не хотела.

Молчать было безопаснее. По крайней мере, так она всегда считала.

Быть может, стоило паладина остановить, но вместо этого Ленма лишь чуть запрокинула голову, упираясь затылком в холодное дерево, закрыла глаза, стараясь не жмуриться, и чуть отвернулась. Травница не видела ни горящих глаз, ни струившегося из-под ладони и пробивавшегося из-под кожи света — мягкого, но такого слепящего, как солнечный луч весенним утром. Всё её внимание, все её мысли унеслись вниз, к боку, куда ворвалась чужая магия, паутиной оплетая треснувшую кость.

Тепло сменилось жаром в считанные мгновения, и следом в груди закопошилась пекущая боль. Чувство было такое, словно кто-то вспорол тело от шеи до низа живота и ворошил внутренности раскалённым прутом. Молейн казалось, что ещё секунда — и она задохнётся. Закололо в мышцах, в жилах. Затошнило ещё сильнее. Ведьмино существо, её магия, её суть — всё сопротивлялось свету, который вторгался внутрь и кусал, кромсал, резал, попутно неся спасение.

Видят боги, это было ужасно. Милосерднее было бы оставить её с треснувшим ребром.

Ленма нашарила обломок камня и сжала его в ладони: острые грани впились в кожу, и эта боль ненадолго перетянула внимание на себя. Сквозь пальцы просочилась горячая, злая кровь.

Девушка не сразу поняла, что Кайрен убрал руку. Что колдовство, до сих пор танцующее в воздухе, теперь направлено не на неё, а на самого паладина. Что исцеление, ощущавшееся как пытка, подошло к концу, что можно открыть глаза, что исчезла боль, мешающая сделать глубокий вдох, что…

Она вздрогнула, когда Авеллар уткнулся лбом её в плечо — молча, непроизвольно, в напряжении, сковавшем тело. Молейн скосила на мужчину взор из-под ресниц и медленно склонила голову, прижимаясь щекой к собранным в неизменную косу светлым волосам. Выдохнула только сейчас, а следом и вдохнула — полной грудью, но плавно и неторопливо, словно боялась, что в боку снова родится острая вспышка. Не нарушая тишину, подняла руку, осторожно и ласково поглаживая Кайрена по затылку.

Чародейка знала, как тяжело паладину давались магические откаты: как резало глаза, как тяжелела голова, превращаясь в котёл, где бурлила невозможная, мучительная боль. Знала — и никак не могла облегчить его участь. В её силах было лишь сидеть рядом и молчать, коря себя за то, что заставила Авеллара через это пройти. Какие слова благодарности могут сладостью своей перекрыть эти страдания?

У неё самой скручивало мышцы и подрагивали руки, а шея под волосами взмокла, будто в пещерах царила невыносимая жара. Яростный огонь схлынул, оставив в груди лишь лениво, тягуче стихающее жжение. Сердце колотилось так сильно, что впору было всерьёз опасаться, как бы на рёбрах не появилась новая трещина, и в этом же ритме билась жилка на виске, по которой к голове подступала ломота.

Отличная из них команда. Они обязательно выживут в этих… подземельях.

На остроумное Кайреново замечание, которое тот выдал, едва пришёл в себя, Ленма ничего не ответила. Только устало и безрадостно вздохнула, тоже поглядев наверх — туда, где над их головами издевательски голубело летнее небо, подёрнутое маревом царившей в Брегааре сухой жары. «Нет ли выживших? — кисло подумала Молейн, не сводя глаз с дыры в потолке пещеры. — И что мы будем делать с ними? Добьём, чтобы не мучились?»

Ведь вряд ли, судя по глухой тишине вокруг, кто-то ещё пережил обвал. А если такие счастливчики, любимцы богов, и найдутся, милосерднее будет оборвать их жизнь, пока сюда не добралось чудовище. Откапывать кого-то из-под завалов времени нет. Исцелять ещё одного несчастного Ленма Авеллару не позволит — хватило и того, что ему из-за неё пришлось перебрать с колдовством.

Кайрен протянул чародейке руку, и она встретилась с ним взглядами.

Бездна, нужно было извиниться. Просить, умолять о прощении. Сказать, что наговорила ужасных слов, но не со зла, признать, что он ей дорог, что она — просто девчонка, которую научили всех и всего бояться, впервые по-настоящему объясниться, выдать всё, что камнем лежало на душе, и надеяться, что Авеллар поймёт.

Или смотреть, как леденеет взгляд золотистых глаз, как скапливается презрение в уголках губ и как долг перед Церковью и перед светлейшим Талионом берёт верх. И, может быть, умереть здесь, среди злых древних стен и деревянных обломков.

Да, нужно было.

Вместо этого Ленма ухватилась за протянутую ладонь и аккуратно поднялась на дрожащие ноги, почти сразу же пошатнувшись — до того сильно, оказывается, кружилась голова. Ей понадобилась пара мгновений, чтобы немного прийти в себя, и, когда мир перестал расплываться перед глазами, ведьма обратилась к Кайрену:

— Спасибо за… ребро. Прости, что тебе пришлось это делать, — сжав напоследок его руку, она выпустила её из тонких пальцев. Хотелось ещё многое старому знакомому сказать, но вместо этого Молейн отвернулась, окидывая утомлённым взором завалы. — Пойдём, поищем… выживших.

Конечно, никого здесь не было. Только тела — изломанные, изувеченные падением с высоты и прилетевшими следом обломками и предметами быта, окровавленные, распоротые, с костями, торчащими наружу, и свёрнутыми шеями. В воздухе густо пахло пылью и кровью, а смерть зверем кралась по остовам рухнувших вниз зданий, наблюдая, как Кайрен с Ленмой бредут по грудам дерева и камня, пытаясь разыскать хоть какое-нибудь дыхание жизни.

Лишь одного несчастного удалось найти: смугловатый юноша с вихром чёрных кудрей полулежал, навалившись спиной на покорёженную стену старенького сарайчика, и почти не дышал, но при их с Авелларом приближении распахнул тёмные глаза. Из головы у него торчал тонкий железный прут.

— Эй… — голос у парнишки был хриплый, надтреснутый. Он слабо пошевелил левой рукой; правая безвольно лежала, прижатая к боку, и, кажется, держалась на одних лишь ошмётках кожи и мяса. — Есть тут кто?..

Ленма чуть не врезалась паладину в спину — спасло лишь, что вовремя остановилась, — и на мгновение замерла, глядя на жутковатое зрелище во все глаза. После, оставив спутника позади, лисицей проскользнула вперёд, приближаясь к юноше и нависая над ним, чтобы дать тому возможность себя увидеть. Ресницы у него слиплись от крови, щеку украшал длинный порез, тянущийся от виска, но это девушку мало интересовало. А вот прут…

— Вы живые?.. — пролепетал парень. У него был странный говор. Может, южный.

— Угу, — коротко бросила целительница, опускаясь рядом на колени и внимательно осматривая его голову. Пруток воткнулся в левую часть лба, прошёл насквозь, пришив юнца к доске, словно редкую бабочку к бархатной подушке.

— Живые — это… хорошо… — на выдохе произнёс юноша и скосил глаза на Кайрена, находившегося в поле зрения. Взгляд у него был мутный, рассеянный, словно он никак не мог сосредоточиться, собрать образы в одну цельную картинку. — А я вот… Ничего не чувствую… Я…

Молейн тяжело вздохнула, скривилась. Перехватила взор паладина, помотала головой: нет, никакая магия здесь не поможет. Вряд ли даже самые искушённые в целительном искусстве жрецы смогли бы справиться, а у них здесь на двоих такого таланта было на полграмма, если не меньше.

— Выживу? — неожиданно резко и чётко спросил парень, словно хватаясь за ускользающие остатки сознания.

Ленма склонилась над ним, заглядывая в тёмные-тёмные глаза.

— Нет.

И ухватилась рукой за прут.

Железный штырёк выскользнул из пробитой головы нехотя, с хлюпающими, чавкающими звуками, и следом за ним потянулись вязкие багровые нити. Отчаянный вопль, подстёгиваемый вернувшейся болью, оборвался так же резко, как и возник. Юноша обмяк, роняя подбородок на грудь. Затих.

Чародейка отбросила пруток в сторону и прикрыла покойнику веки, после потерев свои глаза тыльной стороной ладони. Скорби в этих жестах не было — только усталость, бесконечная и тяготившая.

Такая смерть была милосердней, чем та, что бродила по подземным ходам.

— Пойдём, — тихо обратилась она к Авеллару, поднимаясь на ноги. — Больше тут никого нет.

Впереди их ждала темнота.

Подпись автора

если бы могли,
сожгли бы на кострах